Чтение онлайн

26 августа фюрер получил от Муссолини список и быстро понял, что в преддверии собственных боевых действий Германия будет не в состоянии удовлетворить запросы союзника. Ситуацией постарались воспользоваться некоторые высшие должностные лица Третьего рейха, выступавшие против силового решения вопросов Данцига и коридора. «Давайте прекратим игру “все или ничего”», — якобы предложил фюреру Герман Геринг. «Всю мою жизнь я играл по принципу “все или ничего”», — таков был ответ Гитлера 52. Геринг никогда не был пацифистом. Просто к концу 30-х годов второй человек в государстве успел погрязнуть в роскоши, и ему совершенно не хотелось рисковать ставшим для него привычным образом жизни, с коллекционированием предметов искусства, элитной охотой и разного рода богемными интрижками. В отставку, судя по его воспоминаниям, засобирался и статс-секретарь Auswartiges Amt Эрнст фон Вайцзеккер. «Мы не можем скатываться в пропасть из-за двух сумасшедших», — сообщил он лицам из своего окружения, имея в виду Гитлера и Риббентропа 53. В сложившейся ситуации Гитлер, как это часто случалось с ним и раньше, решил блефовать. Он попросил дуче держать в строгом секрете свое решение и, наоборот, везде и всюду публично показывать, что Италия ведет активную подготовку к боевым действиям. Муссолини, конечно же, согласился 54. Но выполнять и это свое обещание явно не собирался. Позже Риббентроп имел все основания упрекать Чиано в том, что решение Италии не вступать в войну стало быстро известно в Лондоне 55. В свою очередь, англичане тут же передали итальянцам текст германских предложений, о которых в Риме ничего не знали 56.

Итальянцы действительно вели себя схожим образом, как и перед началом Первой мировой войны. Как и тогда, они пытались просчитать, заняв какую позицию, они выгадают больше. Если бы Гитлер знал, о чем говорил Муссолини со своим зятем в те дни, его дружеского расположения к дуче явно поубавилось бы. Больше в этих разговорах, правда, доставалось Риббентропу, которого Чиано прямо называл «отвратительным негодяем» 57. Высказываться столь же категорично о Гитлере Чиано опасался, но в целом среди итальянцев господствовало явно негативное отношение не только к фюреру, но и ко всему немецкому. Все, однако, было далеко не так просто, как могло показаться на первый взгляд. На персональном уровне два фашистских диктатора испытывали друг к другу если и не симпатии, то, по крайней мере, уважение. 22 августа, выступая перед своим высшим генералитетом, Гитлер назвал Муссолини «вторым решающим персональным фактором в Европе» (после самого себя, конечно). «Если с дуче что-нибудь случится, лояльность Италии, как союзника, окажется под большим вопросом» 58, — объяснил фюрер генералам. Гитлер всегда старался опекать Муссолини, справедливо опасаясь, что без дуче Германия рискует быстро потерять Италию. Как, собственно говоря, и произошло в дальнейшем.

В свою очередь, дуче пытался сохранять верность Гитлеру, что было не так просто в условиях антигерманских настроений большинства итальянцев. Лишенному подобных сантиментов Чиано приходилось постоянно взывать к гипертрофированному чувству тщеславия, которым отличался итальянский диктатор. «Разорвите (Стальной) пакт, — убеждал Чиано своего тестя, — бросьте его в лицо Гитлеру, и Европа признает в вас подлинного вождя антигерманского крестового похода» 59. Подобные слова находили отклик в душе Муссолини, но Чиано уходил, и дуче снова не хотел нарушать обязательств, данных фюреру. Дуче быстро отходил от чувства раздражения, которое вызывали у него многие действия Германии, и все возвращалось на свои места 60. С Чиано все было несколько иначе. Давно копившаяся злоба на заносчивого и недалекого Риббентропа к августу 1939 года сделалась постоянным фактором итальянской внешней политики и часто распространялась на самого Гитлера. К этому примешивалась и определенная зависть к успехам германского министра иностранных дел. Заключение германо-советского пакта Чиано воспринял как личное поражение. Он столько раз за последнее время объяснял немцам, почему Италия не готова вести большую войну еще минимум три-четыре года, что теперь чувствовал, как его позицию просто не приняли в расчет, а Италию загнали в ловушку 61. Наконец, Чиано нашел выход. Он предложил формулу, которая позволяла дуче сохранить союзническую верность, не вступая в войну. Граф убедил тестя предстать, как и год назад в Мюнхене, в роли европейского миротворца. Польша должна была отказаться от особых прав в Данциге, после чего начались бы переговоры и большая мирная конференция 62.

Такой план, однако, совершенно не устраивал Гитлера. 22 августа фюрер объявил немецким генералам, что их основной задачей является «уничтожение Польши». «Все должны понимать, что мы полны решимости сражаться с западными державами с самого начала», — дал он установку. «На Востоке наша цель состоит в уничтожении вооруженных сил противника, а не в достижении какой-нибудь линии». Германским «приоритетом является уничтожение Польши» 63. Гитлер был уверен, что после того как ему удалось договориться с Советским Союзом, ничто уже не могло спасти Польшу. 24 августа он подтвердил дату начала военной операции — 26 августа. Была объявлена скрытая мобилизация. Войска вермахта в обстановке строжайшей секретности стали стягиваться к границе еще 19 августа. Теперь этот процесс ускорился. Всего в военной операции предусматривалось использование 1,5 миллиона человек 64. В Данциг по морю доставлялись вооружения и боеприпасы, а также войска СС, которые должны были сломить любое возможное сопротивление и обеспечить полный контроль над вольным городом в первые же часы после начала операции. Поляки, конечно, тоже не дремали. 23 августа, вслед за получением известий из Москвы, они объявили полную мобилизацию в своих западных областях. Но силы мобилизующихся сторон были явно несопоставимы. 25 августа в три часа дня Гитлер отдал распоряжение начать боевые действия в половине пятого утра 26 августа. Оперативный штаб германской армии перебрался в местечко Цоссен к югу от Берлина, где, как оказалось, ничего не было подготовлено — отсутствовали запасы продовольствия, не хватало машинисток и телефонов 65. Все это стали срочно пополнять. Тем временем на отдельных участках германо-польской границы уже происходили незапланированные столкновения. С обеих сторон появились первые жертвы еще не начавшейся Второй мировой войны.

Однако события 22-25 августа заставили Гитлера засомневаться. Он едва ли не впервые допустил мысль о том, что Англия и Франция все-таки станут сражаться за Польшу. Надеяться на Италию в такой ситуации больше не приходилось. Муссолини дал ясно понять, что сражаться он не готов. А значит, больше нельзя было рассчитывать на то, что итальянские армия и флот смогут сковать англо-французские силы в Средиземноморье, пока сам Гитлер будет разбираться с поляками. Возможность локализовать войну с Польшей вдруг стала выглядеть сомнительной. Зато вполне могла вырисоваться война на два фронта. 25 августа Гитлер задумался о том, чтобы попытаться вовлечь западные страны в сделку 66. В 7:30 вечера он отменил свои приказы о начале боевых действий. Это было сделано буквально «на флажке». Передовые части вермахта получили приказ остановиться лишь в 22:00, когда они уже начали выдвижение непосредственно к границе с Польшей 67. «Просто чудо, что приказ о приостановке начала наступления попал в войска вовремя», — записал в дневнике Вайцзеккер 68.

Гитлер оказался в необычной для себя ситуации. Он не любил и не привык менять свои планы, особенно когда они были известны его окружению. В этом он усматривал собственную слабость. Гитлер считал, что он должен властвовать над обстоятельствами, и чувствовал себя уязвленным, когда они брали над ним верх. Весь мир, казалось ему тогда, смеется над ним. Тем более что готовые действовать военные потихоньку начинали роптать. «Если нам придется возвращаться, на дорогах возникнет страшная неразбериха, — объяснял Паулю Шмидту майор вермахта. — Прежде всего вы, дипломаты, несете ответственность за это. Вы должны просчитывать возникновение подобных ситуаций заранее, а не отзывать нас, когда обстоятельства меняются» 69. Не то чтобы военные горели желанием начать боевые действия. Совсем нет. Им скорее не нравилось, когда их дергают туда-сюда без видимых на то оснований. «Адольфа окатили ушатом холодной воды», — язвили солдаты в армии 70. Какого-то открытого и широкого недовольства в армии, конечно, не было, но колебания, безусловно, сказывались на престиже фюрера. Неопределенной ситуацией пытались воспользоваться противники силового воздействия на Польшу, а их среди политиков, военных и высших чиновников Третьего рейха оказалось немало. С разных сторон Гитлер получал информацию, что за переговоры выступает не только Геринг. Шеф имперской пропаганды Геббельс прямо говорил фюреру об опасностях войны и предлагал найти мирное решение 71. Против развязывания европейской войны в августе 1939 года выступали генералы Людвиг Бек и Франц Гальдер, глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис, финансист Ялмар Шахт, дипломаты Эрнст фон Вайцзеккер и Ульрих фон Хассель, и многие другие 72. Это не могло не тревожить фюрера. Архитектор Альберт Шпеер, входивший в близкое окружение Гитлера, подметил одну интересную особенность. Фюрер, как известно, не терпел возражений. Так вот, в августе 1939 года он все чаще обсуждал военные вопросы со своими молодыми адъютантами — полковником Шмундтом, капитанами Энгелем и фон Беловым, морским капитаном Путткамером 73. Причина была проста — эти офицеры в возрасте 30-35 лет не являлись опытными специалистами и в силу своего положения никогда не возражали фюреру.

С точки зрения здравого смысла, это был, конечно, полный абсурд, и долго он продолжаться не мог. Гитлер и сам понимал это, но ничего поделать с собой не мог. В нем боролись два чувства — желание приступить к решительным действиям и боязнь проиграть. Раздвоенность усугублялась опасениями за моральный дух армии. Позже фюрер так объяснял это Шпееру: «Вы думаете, для наших войск было бы лучше, если мы смогли бы захватить Польшу без борьбы, так же как раньше заполучили Австрию и Чехословакию? Поверьте мне, даже лучшая армия не перенесет подобного. Победы без пролития крови деморализуют. То, что произошло, было не просто удачей — у нас не было возможности для компромисса. Со временем мы осознали бы весь вред (от переговоров), и я должен был бы в любом случае нанести удар» 74. С такой философией мир в Европе был обречен, но европейцы в то время могли и не догадываться об этом. В течение нескольких дней Гитлер никак не мог решиться на удар, и выглядел подавленным. Почти таким же, как в 10-х числах августа, когда он ждал реакции на свои инициативы от Сталина, а советский вождь выжидал и тянул время. Комиссар Лиги Наций в Данциге Карл Буркхардт, встречавшийся с фюрером в те дни, нашел Гитлера постаревшим, с признаками внутреннего страха. Временами «он казался нервно-возбужденным, а иногда — просто потрясенным», — записал Буркхардт 75. Теперь старый рецидив повторялся.

В эти дни Гитлер готов был искать отдельное соглашение с Англией. Он даже раздумывал, не отправить ли ему в Лондон для проведения секретных переговоров Геринга. С этим планом многое остается неясным. Англичане впервые услышали о нем 21 августа. Именно эта дата фигурирует в воспоминаниях Галифакса. Однако возможно, Галифакс запамятовал, и описанные им события произошли несколькими днями позже. В таком случае это соответствовало бы и документам, опубликованным после войны англичанами, да и самой логике событий. Так или иначе, но, как вспоминал Галифакс, в последнюю декаду августа англичане получили странное сообщение о том, что Геринг мог бы прибыть в Лондон, если ему будет предоставлена возможность встретиться с Чемберленом 76. Когда дело касалось Геринга, то контактным лицом в разговорах с Лондоном с немецкой стороны обычно выступал шведский промышленник Биргер Далерус, старый приятель Геринга и его доверенное лицо. Обычно Далерус связывался с кем-нибудь из знакомых ему британских дипломатов и передавал от лица Геринга какую-то информацию. Так было и на этот раз. Вечером 24 августа Далерус позвонил в Форин Офис из Берлина и поинтересовался, «имеются ли у Геринга какие-то шансы продать каучук в Лондоне». Его особенно интересовал вопрос, «не исключает ли выступление премьер-министра (в палате общин) любую возможность продажи каучука». Английский собеседник Далеруса в тон шведу ответил, что не может говорить от лица всех «покупателей» в Англии, но их общий настрой никогда не противился этому и выступление премьер-министра вряд ли изменит такой подход 77. Обсудив странное предложение Геринга, англичане дали согласие на его поездку. Их план предусматривал прилет фельдмаршала (Геринг был асом еще Первой мировой войны) на один из неиспользуемых английских аэродромов, откуда его доставили бы на автомобиле в загородную резиденцию Чемберлена в Чекерсе. Там он имел бы возможность в течение двух-трех дней обсудить любые вопросы с британским премьером 78. Из этой затеи, однако, ничего не вышло. Гитлер, в конечном итоге, не дал добро на поездку Геринга, и вместо последнего в Лондон прилетел лишь Далерус, доставивший послание своего конфидента 79. Послание содержало различные нюансы и отражало личные взгляды Геринга на происходящее. Однако принципиально оно не отличалось от посланий самого фюрера, переданных в те дни в Лондон послом Гендерсоном. На встрече с Галифаксом вечером 25 августа Далерус передал послание Геринга, но оно не вызвало особого интереса у главы Форин Офис 80.

В это время в Лондоне ломали голову над тем, что ответить на послания фюрера. Англичане хотели составить такой ответ, который выглядел бы достаточно жестким, но оставлял бы шансы на компромисс. Предложения следовали одно за другим. В одном только Форин Офис подготовили, по крайней мере, три варианта, которые были последовательно отвергнуты Галифаксом, Чемберленом и кабинетом. Кадоган, посчитавший проект письма Галифакса слишком мягким, привычно обиделся, когда не прошел и его вариант 81. Почти три дня, постоянно консультируясь с французским послом и по телефону с Парижем, в Лондоне готовили ответ Гитлеру, и 28 августа Гендерсон отправился с ним в Берлин. По мнению англичан, ответ получился сбалансированным. Настолько, посчитал Гендерсон, что «легко позволял Гитлеру избежать всех ужасов войны» 82. Британский ответ делил все вызывавшие разногласия основные вопросы англо-германских отношений на две части — те, которые касались прежде всего германо-польских отношений, и более глобальные, которые можно было решить лишь в контексте мировой политики. Соответственно, условием решения второй группы вопросов англичане ставили мирное улаживание первой. То есть Гитлеру предлагалось полюбовно урегулировать свои отношения с Польшей, а затем перейти к рассмотрению любых вопросов, входящих в сферу влияния Англии. Все послание было выдержано в примирительном тоне. «Германия и Польша, — говорилось в нем, — могут и должны решить свои разногласия путем достижения соглашения между двумя странами, которое учитывало бы интересы Польши». После этого «будет открыт путь для переговоров по достижению более глубокого и полного понимания между Великобританией и Германией» 83. В то же время англичане подчеркивали в своем послании, что Британия готова выполнить свои обязательства по отношению к Польше.

Гендерсон появился в рейхсканцелярии 28 августа в 10:30 вечера. К этому времени Гитлер уже получил по телеграфу английский ответ и успел бегло ознакомиться с ним. Настроен он был спокойно и вполне благожелательно, без той взвинченности и воинственности, которыми отличались его предшествовавшие встречи с британским послом. «Это была чуть ли не единственная моя встреча с Гитлером, на которой я говорил больше, чем он», — вспоминал позже Гендерсон 84. Посол пытался донести до фюрера те же мысли, что содержались в доставленном им послании. Британия желает мира с Германией, но не откажется от данных Польше гарантий, сказал Гендерсон. Поэтому теперь все зависит от Гитлера. «Если он готов пожертвовать взаимопониманием (с Англией), чтобы начать войну на основе чрезмерных требований к Польше, — объяснил посол, — ответственность ляжет целиком на него». Англия предлагает дружбу, «но только на основе мирного и свободного обсуждения способов решения польского вопроса» 85. Гитлер слушал посла, почти не возражая, но когда фюрер заговорил, оказалось, что германские требования стали более жесткими. Гитлера уже не удовлетворяли возвращение Данцига и экстерриториальной трассы, соединявшей территорию Рейха с «вольным городом». Теперь фюрер требовал весь польский коридор и вдобавок еще и Верхнюю Силезию, где в ходе плебисцита 1921 года большинство населения высказалось за то, чтобы остаться в составе Германии. Эти требования были гораздо жестче тех, что Гитлер предъявлял Польше весной. Повторялась прошлогодняя история с Судетами, когда требования Германии росли по ходу переговоров на фоне миролюбивого согласия Запада. Гитлер интуитивно чувствовал слабость и неуверенность в позиции противной стороны и, вследствие этого, увеличивал свои требования. Разговор хоть и носил в целом спокойный характер, явно ускользал из-под контроля посла. В отчаянии Гендерсон даже допустил (правда, от себя лично) возможность заключения союза между Британией и Германией 86, что, конечно же, не прошло мимо внимания Гитлера. Встреча закончилась тем, что фюрер заявил о необходимости консультации с Герингом и обещал подготовить ответ на следующий день.

Отчет об этой встрече, посланный Гендерсоном в Форин Офис, вызвал у старших британских дипломатов массу эмоций. Редко какое сообщение, приходившее в министерство из-за рубежа, получало столько сопроводительных комментариев. Дело в том, что дипломаты не читали итоговый текст послания Гитлеру, хотя и участвовали в его подготовке. Поэтому теперь те из них, кто мог по своему положению просматривать донесения, поступавшие от зарубежных коллег, и делать к ним свои комментарии, фактически высказывались и о самом британском послании фюреру. Основная критика сводилась к тому, что доверять Гитлеру нельзя ни в коем случае. «Если Гитлер согласится с нашим предложением и бескровно присоединит Данциг, — считал Айвон Киркпатрик, — то он получит возможность в дальнейшем требовать возвращения колоний и настаивать на сближении с Англией». То есть не потеряв ничего из того, что ему принадлежало бы, он сможет оказывать давление на британскую политику и получит хорошую возможность «вбивать клин» в отношения Британии с Францией. Сближение с Англией будет также включать поддержку требований Германии о «жизненном пространстве» на Востоке Европы, что приведет к подрыву британского авторитета и влияния в этом регионе. Если же Англия откажется следовать по такому пути, то все быстро вернется на прежнее место. «Нельзя позволять Гитлеру играть в его старую игру, — считал Киркпатрик, — добиваться конкретных уступок в обмен на иллюзорные обещания» 87.