Чтение онлайн

Риббентроп прилетел в Москву во второй половине дня 23 августа. Два транспортных «Кондора» немецкой делегации встречали в Тушинском аэропорту заместитель советского наркома Потемкин и посол Шуленбург. Над небольшим зданием аэропорта развевались государственные флаги двух стран — красное знамя с серпом и молотом и нацистский стяг со свастикой. Риббентропа приветствовал почетный караул советских военно-воздушных сил. На кадрах кинохроники того времени хорошо видно изумление в глазах советских военных летчиков, торжественно встречавших в аэропорту нацистского министра иностранных дел. С первых минут пребывания на советской земле Риббентроп пытался вести себя раскованно и по-дружески, хотя давалось ему это непросто. По пути немецкие самолеты были обстреляны советскими ПВО (интересно, как развивались бы дальнейшие события, если бы зенитчики оказались чуть более меткими?), и это не могло не повлиять на состояние Риббентропа, не отличавшегося особой отвагой. Старая кинопленка запечатлела, как напряжен был главный нацистский дипломат. Но постепенно напряжение спало, и после первого раунда переговоров в Кремле, начавшихся в шесть часов вечера, Риббентроп уже пробовал шутить, что случалось с ним крайне редко — нацистский министр иностранных дел славился полным отсутствием чувства юмора. Первоначальное напряжение удалось снять Сталину, который умел располагать к себе гостей, когда ему это было нужно. Риббентроп не стал исключением и быстро попал под очарование гостеприимного хозяина. Позднее Риббентроп вспоминал: «Сталин с первого же момента нашей встречи произвел на меня сильное впечатление: человек необычайного масштаба. Его трезвая, почти сухая, но столь четкая манера выражаться и твердый, но при этом и великодушный стиль ведения переговоров показывали, что свою фамилию он носит по праву» 127.

Сами переговоры проходили до позднего вечера и не вызвали каких-либо затруднений. Один раз возникла вынужденная пауза, когда Сталин захотел включить незамерзающий латвийский порт Либава (Лиепая) в советскую «сферу интересов». У Риббентропа были неограниченные полномочия, предоставленные ему Гитлером, но здесь он решил запросить согласие фюрера, прежде чем пойти навстречу советским пожеланиям. Гитлер, конечно, уступил Либаву. Соглашение с Советским Союзом было для него настолько важным, что он готов был удовлетворить практически любые требования Сталина. Вообще, обсуждение самого пакта заняло совсем немного времени. Большая его часть ушла на согласование секретного протокола, о котором Молотов и Шуленбург много говорили на эзоповом языке в дни, предшествовавшие визиту Риббентропа. Теперь же, во время переговоров германского министра со Сталиным, любая иносказательность и завуалированность были отброшены, и вечером 23 августа стороны открыто делили Восточную Европу. Риббентроп, правда, в своих нюрнбергских воспоминаниях пытался как-то сгладить нелицеприятный осадок от этого дележа. По Риббентропу выходило, что СССР и Германия делили между собой не территории, а «сферы интересов». «Под “сферой интересов”, — писал бывший нацистский министр, — понимается, что заинтересованное государство ведет с правительствами принадлежащих к этой сфере стран касающиеся только его самого переговоры, а другое государство заявляет о своей категорической незаинтересованности». Советской «сферой» Германия согласилась считать Финляндию, большую часть Прибалтийских государств и Бессарабию. Польшу решено было разделить по течению рек Висла, Сан и Буг. Риббентроп утверждал, что Сталин будто бы обещал ему, что «внутреннюю структуру этих государств он затрагивать не хочет». В ответ Риббентроп якобы «заверил Сталина, что с германской стороны будет предпринято все, чтобы урегулировать вопрос с Польшей дипломатически-мирным путем». То есть Риббентроп из нюрнбергской камеры пытался всех убедить, что территории никто не делил, а они со Сталиным лишь договаривались, что Советский Союз будет решать с правительством Польши все проблемы, касавшиеся польских территорий к востоку от намеченной в Москве разделительной линии, а Германия — к западу. Секретность же подписанного протокола была вызвана тем, что он нарушал пакт о нейтралитете между Россией и Польшей, а также договор между Россией и Францией 128. В это, естественно, никто не поверил, но чего только не утверждали подсудимые в Нюрнберге в ожидании приговора международного трибунала.

К полуночи дело было сделано. За несколько часов Сталин вернул в состав СССР многие земли, утраченные большевиками в первые годы советской власти, и даже приобрел новые. Молотов позже вспоминал: «Предъявляю требования: границу провести так, чтобы Черновицы к нам отошли. Немцы мне говорят: “Так никогда же Черновиц у вас не было, они всегда были в Австрии. Как же вы можете требовать?” — “Украинцы требуют! Там украинцы живут, они нам дали указание!” “Там украинцев-то...”» 129 В итоге немцы каждый раз уступали. Когда тексты пакта и секретного протокола были согласованы и подписаны, началось дружеское застолье с шутками, взаимными здравицами и поздравлениями. Риббентроп пытался уверить Сталина, что Антикоминтерновский пакт был направлен не против СССР, а против Великобритании и Франции. Что именно он имел в виду, можно только гадать. В какой-то момент Риббентроп пошутил, что Сталин мог бы и сам присоединиться к этому пакту. Советский вождь не возражал. Чуть позже, в ходе застолья он сам, отвечая на шутку своего гостя, предложил выпить «за нового антикоминтерновца Сталина» 130. Вождь был явно доволен тем, что договор с Германией удалось заключить так быстро и с такой, как ему казалось, выгодой для Советского Союза. Воспользовавшись прекрасным настроением Сталина, Риббентроп поинтересовался, что теперь будет с англо-французской делегацией, продолжавшей вести в Москве военные переговоры с Ворошиловым. «С ними вежливо распрощаются», — улыбнулся советский вождь 131. После того как принесли шампанское, последовали тосты. Первым за здоровье Гитлера поднял бокал Сталин. «Я знаю, как немецкий народ любит своего фюрера, — произнес он. — Я предлагаю выпить за его здоровье» 132.

В Германию Риббентроп возвратился как герой. По первоначальному плану он должен был лететь из Москвы в Берхтесгаден, чтобы там доложить Гитлеру о результатах поездки. Но фюрер не вытерпел и решил встретиться со своим министром на полпути. К тому же теперь, когда путь на Варшаву был открыт, фюреру предстояло провести в столице Рейха последние приготовления к нападению на Польшу. Гитлер приказал Риббентропу лететь в Берлин, куда 24 августа прилетел и сам. В Берлине новость о пакте с СССР была встречена с разными чувствами. Многими — с восторгом, но были и такие, кто встретил новость настороженно. Все понимали, что германо-советское соглашение открывало путь к войне, и не каждый желал ее начала. Геринг осторожно пытался отговорить Гитлера от необдуманных решений, предлагая попробовать решить вопрос с Польшей мирным путем. Но все было бесполезно. Теперь, после того как Гитлер пошел на беспрецедентные территориальные уступки Советскому Союзу, ему очень хотелось наказать Польшу и сполна получить «свое». В порыве чувств он даже назвал Риббентропа «вторым Бисмарком» 133, что звучало откровенно унизительно по отношению к великому германскому канцлеру.

На этом история с пактом Молотова-Риббентропа не закончилась. Уже после войны ее ждало интересное продолжение. В попавших в руки американцев германских архивах они обнаружили фотокопию секретного протокола, подписанного Молотовым и Риббентропом. К тому времени был известен лишь текст основного договора, но ни секретный протокол, ни касавшаяся его дипломатическая переписка между Советским Союзом и Германией известны не были. Одна страница найденного текста полностью переворачивала взгляд на предвоенную историю международных отношений. Оказалось, что в сентябре 1939 года СССР не просто воспользовался удачным моментом и ввел свои войска в истекавшую кровью Польшу, а заранее хладнокровно подготовил вместе с Гитлером ее раздел. Грянул скандал. Союзники потребовали от Москвы объяснений. Естественно, объяснить секретную договоренность с нацистами о разделе Польши было трудно, и Советский Союз предпочел объявить оказавшуюся в руках американцев копию секретного протокола фальшивкой. Благо, что основная часть документов германского МИДа либо погибла в ходе боев за Берлин, либо оказалась в распоряжении Советского Союза. С тех пор и вплоть до 1989 года в СССР публично отрицали существование секретных договоренностей с Германией. В большинстве поствоенных «исторических» работ, издававшихся в Советском Союзе, начиная с подготовленной Совинформбюро «исторической справке» «Фальсификаторы истории», вообще ничего не упоминалось о существовании протокола. Пакт о ненападении с Германией был. Благодаря ему, утверждалось в брошюре, СССР «смог отодвинуть свои границы далеко на Запад», а «гитлеровские войска вынуждены были начать свою агрессию на Восток не с линии Нарва-Минск-Киев, а с линии, находившейся в сотнях километров к западу» 134. А о секретном протоколе — ни слова. Действительно, зачем опровергать то, чего как бы не было?

Тему секретного протокола полностью обошел в воспоминаниях советский дипломат и историк И.М. Майский. Ничего не сказал о нем и признанный в Советском Союзе авторитет в области истории международных отношений В.Я. Сиполс 135. Естественно, что и советское руководство полвека хранило молчание о существовании секретного протокола к советско-германскому пакту о нейтралитете. Интересную позицию в вопросе о существовании протокола занял Молотов. Писатель Ф.И. Чуев, друживший с Молотовым, когда тот был уже пенсионером, в 1970-1980-е годы много раз встречался с ним и разговаривал на самые разные темы. В апреле 1983 года он прямо спросил престарелого Вячеслава Михайловича: «На Западе упорно пишут о том, что в 1939 году вместе с договором было подписано секретное соглашение...» «Никакого», — ответил Молотов, даже не дослушав вопрос до конца. «Не было?» — уточнил Чуев. «Не было. Нет, абсурдно», — заверил Молотов и объяснил: «Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать, что это, безусловно, выдумка». Правда, через три года, в марте 1986-го, Молотов изменил прежнюю тактику. «Спрашиваю у Молотова не в первый раз, — записал Чуев. — Что за секретный протокол был подписан во время переговоров с Риббентропом в 1939 году?» «Не помню», — ушел от ответа пенсионер 136. Может, действительно уже не помнил. Ведь в тот день Вячеславу Михайловичу исполнилось девяносто шесть лет! Иногда, правда, Молотов забывался, и тогда мог поведать истории, противоречившие его собственным высказываниям. В июле 1978 года он рассказывал: «Мы с ними (немцами. — И. Т.) договорились. Они должны были согласиться. Это их инициатива — Пакт о ненападении. Мы не могли защищать Польшу, поскольку она не хотела с нами иметь дело. Ну и поскольку Польша не хочет, а война на носу, давайте нам хоть ту часть Польши, которая, мы считаем, безусловно принадлежит Советскому Союзу» 137.

Официальное отрицание существования протокола продолжалось в СССР вплоть до конца 1989 года, когда подлинность опубликованной на Западе фотокопии была подтверждена специально созданной комиссией А.Н. Яковлева. При этом оригинальный текст документа по-прежнему продолжал храниться где-то в недрах секретных партийных архивов и публично представлен не был. Последний советский руководитель М.С. Горбачев так и не признал существование отдельного протокола. В 1989 году исполнялось пятьдесят лет с начала Второй мировой войны. Этому событию уделялось много внимания, и в одном из своих выступлений Горбачев усомнился в наличии августовского протокола. Он объяснил свою позицию тем, что существовало различие между реально установленной в сентябре 1939 года границей и той линией, которая была согласована в августе. Не исключено, что в неловкое положение президента СССР поставили помощники, готовившие его выступление. Возможно, они не учли советско-германский Договор о дружбе и границах от 28 сентября 1939 года 138. В опять же секретном протоколе к нему уточнялась граница, намеченная в августе. Это привело к тому, что реально установленная после ликвидации Польши советско-германская граница действительно отличалась от той линии, о которой две страны договорились в августе. Так или иначе, но в начале 1990-х секретный протокол был, наконец, найден в секретных партийных архивах и опубликован уже в постсоветской России. Такой шаг позволил окончательно закрыть тему подлинности той копии, на которую все время ссылался Запад и которую полностью игнорировали советские историки. Это сразу же поставило последних в затруднительное положение, но после некоторого замешательства выход был найден. Сегодня, когда отрицать существование секретного протокола уже невозможно, большинство российских историков исходят из того, что «никаких реальных территориальных изменений или оккупации “сфер интересов” советско-германский договор не предусматривал. В этом и заключается его принципиальное отличие от Мюнхенского соглашения, которое прямо передавало Германии приграничные районы Чехословакии» 139. Конечно, подобное сравнение, мягко говоря, некорректно. Подавляющее большинство судетских немцев желало воссоединения с Рейхом, тогда как жителей Польши разделили между Германией и СССР не только без их согласия, но даже без ведома. Более того, протокол предусматривал полную ликвидацию независимого государства. «Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, — говорилось в секретном протоколе, — может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития. Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия» 140. Однако никакого другого «оправдания» действий Сталина российским историкам придумать не удалось. Поэтому они, за неимением ничего лучшего, воспользовались тем спасательным кругом, который бросил им из одиночной камеры нюрнбергской тюрьмы Риббентроп.

В отличие от своих советских коллег, западные историки никогда не сомневались в подлинности секретного протокола. Поэтому официальное признание этого в СССР, что прозвучало для советских историков как гром среди ясного неба, на Западе было встречено довольно буднично. Советские власти лишь подтвердили то, что там знали уже давно. На протяжении всех послевоенных лет западных историков гораздо больше интересовали вопросы, чем руководствовался Сталин, санкционируя подпись Молотова под пактом о ненападении с Германией, насколько вынужденным было это решение советского вождя и как оно способствовало началу Второй мировой войны. Мнения на сей счет высказывались самые разные, и это понятно. Речь каждый раз шла об оценке события, а она у всех может быть своя. Даже споров как таковых по этим вопросам не возникало. Каждый исследователь, на основании анализа имеющихся в его распоряжении документов, высказывал свою точку зрения, давал личную оценку описанному им событию.

Пожалуй, главное, в чем сходятся практически все западные историки, так это в том, что советско-германский пакт о ненападении открыл Гитлеру прямую дорогу к войне против Польши. С этим трудно спорить. Ведь даже из текста основного соглашения Советский Союз убрал статью, предусматривавшую расторжение пакта в случае агрессии одного из участников против третьей страны. Расчет Сталина строился на том, что вслед за нападением Германии на Польшу Англия и Франция вступятся за последнюю, и война на Западе, которая могла затянуться на многие годы, дала бы СССР необходимое ему время. В этом, кстати, заключалось еще одно принципиальное отличие московских договоренностей от мюнхенских. Чемберлену и Даладье в 1938 году нужен был мир, и ради этого они готовы были пожертвовать Чехословакией. Годом позже Сталину, наоборот, необходима была война на Западе, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Другой вывод, к которому приходят многие зарубежные исследователи, заключается в том, что Сталин действовал, исходя из реальных интересов Советского Союза и его главной целью была безопасность Советского государства. Первым заговорил об этом Черчилль. В радиообращении 1 октября 1939 года новоиспеченный глава Адмиралтейства сказал: «Россия расчетливо преследовала собственные интересы. Нам хотелось бы, чтобы российские войска занимали нынешние позиции как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но совершенно ясно, что российские армии должны были оказаться на нынешних позициях для обеспечения безопасности от нацистской угрозы» 141. Ирландский историк Джеффри Робертс предположил, что изначально сам Сталин не планировал войну в 1939 году. Но советский вождь боялся, что СССР мог стать главной жертвой возможного военного конфликта в Европе. Поэтому Сталин сделал ставку на пакт с Гитлером. «Это не гарантировало ему мир и безопасность, но давало больше шансов уберечь Советский Союз от участия в грядущей войне» 142. Однако в подобных расчетах, если они имелись у Сталина, было много условностей, того, что никак не зависело от советского вождя. Чтобы чувствовать себя в безопасности, Советскому Союзу требовалось, чтобы Англия и Франция объявили войну Германии. А полной уверенности в этом не было. Сталин не исключал, что англичане и французы могли вернуться к старой политике умиротворения, о чем без устали напоминал вождю Майский из Лондона. И тогда все расчеты Сталина рушились бы. Собственно говоря, такой сценарий вполне мог случиться даже после объявления Западными демократиями войны Гитлеру, когда фюрер в конце сентября призвал Лондон и Париж заключить мир на том основании, что государство, ради защиты которого война была объявлена, перестало существовать.

Английский историк П. Белл, как и Д. Робертс, считал, что главной целью Сталина было желание уберечь СССР от участия в европейской войне, тем более что Советский Союз и так уже был вовлечен в военный конфликт на Дальнем Востоке. Но Белл полагал, что дополнительным серьезным мотивом для Сталина стало обещанное ему увеличение советской территории, что давало дополнительные гарантии безопасности. Союз с Англией и Францией мог удержать Гитлера от войны, но, если бы он все-таки решился на нее, СССР неминуемо становился одним из главных участников, тогда как страны Запада вполне могли занять выжидательную позицию 143. Схожей точки зрения придерживался еще один английский историк Ричард Овери. Сталин, считал он, не доверял Англии и не был уверен, что англичане и французы станут в действительности сражаться за Польшу. Все вполне могло закончиться возвратом к политике умиротворения и попыткам направить дальнейшую гитлеровскую агрессию против Советского Союза. В этой мысли Сталин укрепился еще больше, когда узнал от Ворошилова, что в дополнение к советским 300 дивизиям англичане готовы были выставить две дивизии сразу и еще две позже. Риббентропу Сталин будто бы даже сказал, что «британская гегемония в мире основана на блефе англичан и глупости других народов» 144. Доверять такому союзнику Сталин опасался. Гитлеру он тоже не особенно верил, но тот хоть предлагал вполне материальные приобретения в обмен на временную дружбу. Овери поэтому считал, «советское руководство использовало переговоры о союзе с Западом, чтобы заставить Германию заключить такое соглашение, которое предоставляло советской стороне значительные уступки» 145. В свою очередь, Зара Стайнер полагала, что главной целью Сталина было стремление удержать Советский Союз в стороне от войны в Европе. Как только Сталин пришел к выводу, что Гитлер начнет военные действия против Польши независимо от наличия пакта о нейтралитете с СССР, советский вождь решил, что настало время действовать. Взвесив все «за» и «против», Сталин понял, что «германские условия предоставляют СССР гораздо больше безопасности, чем предложения Запада. Они позволяли Советскому Союзу сохранить нейтралитет и обещали более защищенные позиции в Польше и Прибалтике. Советский Союз получил бы передышку в Европе, равно как и на Дальнем Востоке (с японцами обещали договориться немцы. — И. Т.)» 146. То есть Сталин придерживался сугубо прагматичной линии, основанной на «реальной политике».