Чтение онлайн

Конечно, до конкретного обсуждения тех или иных вопросов дело еще не доходило. Но Советский Союз совершенно ясно понимал, что предлагают ему немцы. Германия, сообщил Астахов Молотову еще 8 августа, хотела бы «произвести обзор всех территориально-политических проблем, могущих возникнуть между нами и ими. В этой связи фраза об отсутствии противоречий “на всем протяжении от Черного моря до Балтийского” может быть понята как желание договориться по всем вопросам, связанным с находящимися в этой зоне странами. Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности к судьбе Данцига, а также бывш(ей) германской Польши» 101. Через два дня Шнурре фактически подтвердил догадки Астахова. Сомнений больше не оставалось. «Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) — это в данный момент минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров, лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей», — докладывал Астахов Молотову 12 августа 102. И еще одна важная деталь — из германской печати в августе окончательно исчез негативный образ Советского Союза. Не дожидаясь формального заключения экономического соглашения, газеты обещали населению, что СССР «даст Германии столько сырья, что сырьевой и продовольственный кризисы будут совершенно изжиты». По Берлину, писал Астахов, «уже вовсю гуляет версия о новой эре советско-германской дружбы» 103. Зато на английское руководство сыпалось одно оскорбление за другим. СССР никак не информировал англичан и французов о новых подходах Германии. Конечно, англичане тоже пытались наладить свои консультации с немцами, не ставя о них в известность Советский Союз. Но между германо-английскими и германо-советскими переговорами была существенная разница. Немцы никогда не предлагали Западным демократиям произвести за счет третьих стран территориальные изменения в Европе, прекрасно понимая, что это бесполезно.

Так что же случилось на самом деле 10 августа? В этот день перед советским руководством возникли невиданные ранее перспективы. Остававшийся, по существу, на задворках большой европейской политики Советский Союз вдруг почувствовал себя властителем мира. По крайней мере, мира в Европе. От того, какую позицию займет СССР, зависело дальнейшее развитие событий на континенте. Даже Сталину было от чего растеряться. Несколько дней в Москве думали, как не прогадать. Германию это не устраивало. Гитлер торопил своих дипломатов. Перед ним маячила установленная им же самим дата — 26 августа. Наконец, 12 августа Астахов передал Шнурре ответ из Москвы. Он носил обтекаемый характер и не содержал того, что рассчитывали услышать немцы. Польский вопрос находился в числе тем, которые советское правительство соглашалось обсуждать, но никакого приоритета в очередности у него не было 104. Это вызвало у Шнурре «состояние некоторой задумчивости» 105. Судя по всему, Гитлера решено было не огорчать, и Риббентроп в Берхтесгадене передал фюреру, что Москва согласна продолжать переговоры. В принципе так оно и было, но Гитлер торопил Риббентропа не просто с переговорами, а с подписанием договора.

Между тем многое оставалось неясным. К 12 августа стороны определились лишь с местом проведения дальнейших переговоров. Немцы хотели продолжить их в Берлине, но Молотов настоял на переговорах в Москве. А вот с тем, в какой очередности они будут вестись и кто будет представлять Германию, оставалась полная неопределенность вплоть до 15 августа. Еще накануне этой даты Шуленбург сообщил Вайцзеккеру, что предполагаемое участие в ежегодном съезде нацистов в Нюрнберге потребует от него выехать из Москвы не позднее 26 августа (посол, естественно, был не в курсе запланированной Гитлером даты начала военных действий против Польши). Шуленбург поэтому спрашивал, что ему делать — остаться в Москве для переговоров с Молотовым или готовиться к нюрнбергскому съезду? Сам посол полагал, что лучше «избегать любых поспешных мер в отношениях с Советским Союзом» 106. Видимо, Шуленбург не до конца понимал ситуацию и не представлял, насколько срочным стало для Гитлера достижение согласия с Москвой. К тому же он видел, что Риббентроп и сам не горит желанием лететь в советскую столицу. Время, когда Риббентроп стал чувствовать себя среди советских руководителей «почти в компании старых партийных товарищей» 107, еще не наступило, а соваться в осиное гнездо к большевикам нацистский министр явно побаивался. Он не был готов к подобного рода переговорам и не знал, как вести их. За последние годы Риббентроп привык разговаривать с иностранными министрами либо с позиции силы, языком угроз, либо, как, например, с Чиано, с высокомерием. Очевидно, что ни тот ни другой стиль общения не был приемлем в Москве. Поэтому нацистский министр попробовал было переложить задачу ведения германо-советских переговоров в Москве на Ганса Франка — министра без портфеля в правительстве 108. Из этого, однако, ничего не вышло. Переговоры с Советским Союзом были настолько важны для Гитлера, что в какие-то моменты фюрер готов был сам немедленно отправиться в Москву 109.

Чтобы сделать Молотова более сговорчивым, Вайцзеккер предложил Шуленбургу передать главе Совнаркома следующее: «Если Россия выберет союз с Британией, ей точно придется противостоять Германии в одиночку, как это было в 1914 году. Если Советский Союз выберет взаимопонимание с нами, он получит желаемую им безопасность, которую мы готовы полностью гарантировать» 110. Но Шуленбург не стал прибегать к языку шантажа и угроз. Тем более что 15 августа он получил развернутые инструкции от Риббентропа, которые министр просил донести до Сталина. Риббентроп писал, что идеология остается единственным разногласием между Германией и Советским Союзом и, при условии невмешательства во внутренние дела друг друга, стороны легко могут решить любые существующие вопросы, куда немецкий министр включил Балтийское море, страны Балтии, Польшу и Юго-Восточную Европу. Риббентроп пытался внушить советскому руководству, что «капиталистические Западные демократии являются непримиримыми врагами как национал-социалистической Германии, так и Советского Союза», что вызывало у Молотова сочувственную реакцию. Ему, как и Сталину, безусловно доставляло удовольствие то, что на переговоры в Москву собирается приехать нацистский министр, чтобы лично донести до советского вождя точку зрения Гитлера 111. Пока же Шуленбург просил передать Сталину памятную записку Риббентропа, но имевшийся у него текст посол не оставил. Так случается, когда одна из сторон не хочет оставлять прямых следов в дипломатической переписке, но желает максимально точно передать мысль партнеру. Пришлось министерскому переводчику Павлову в течение часа после встречи переводить текст с немецкого оригинала на русский, чтобы советский вождь мог узнать содержание письма не в пересказе Молотова, а из первоисточника.

Однако ответ на главный вопрос оставался открытым. Как ни торопил посол Молотова, как ни заявлял Риббентроп о готовности приехать в советскую столицу, четкого ответа на вопрос, когда это можно будет сделать, так и не прозвучало. «Перед приездом Риббентропа, — посчитал советский министр, — необходимо провести подготовку определенных вопросов, для того чтобы принимать решения, а не просто вести переговоры» 112. Это явно не устраивало Гитлера, и 17 августа Шуленбург снова попросил Молотова о срочной встрече. Немцы проявляли очевидное нетерпение. Они готовы были согласиться со всем, что Молотов сказал им два дня назад, даже в тех случаях, когда высказывания советского министра звучали уклончиво и не были до конца понятны. Но Молотов никуда не торопился. «Прежде чем начать переговоры об улучшении политических взаимоотношений, — объявил он послу, — надо завершить переговоры о кредитно-торговом соглашении». Шуленбург, отчаявшись добиться от своего непробиваемого визави ясного ответа, заявил на свой страх и риск, что «у него складывается впечатление, что такое соглашение не сегодня завтра состоится» 113. В целом все происходило так же, как и на прошлой встрече. Посол проявлял настойчивость, советский министр тянул время, уходя от четкого ответа на вопрос о сроках визита Риббентропа, который готов был, как говорилось в новой памятной записке, врученной Молотову 17 августа, «начиная с 18 августа во всякое время прибыть в Москву на аэроплане с полномочиями фюрера вести переговоры о совокупности германо-советских вопросов и, при наличии соответствующих условий, подписать соответствующие договоры» 114. И тут стала понятна причина поведения Молотова. Стороны впервые заговорили об отдельном секретном протоколе, который прилагался бы к политическому соглашению.

Первым, судя по всему, тему затронул советский министр. Шуленбург ответил, что он «усматривает трудности в дополнительном протоколе». С этим Молотов был согласен. «Хорошо бы получить схему пакта, — сказал он послу, — и тогда можно перейти к протоколу». «Желательно получить от Советского правительства хотя бы эскиз протокола», — гнул свою линию Шуленбург. Но и Молотов не сдавался. «Вопрос о протоколе, — заявил он, — пока не детализируется. При его составлении как германской, так и советской стороной будут, между прочим, рассмотрены вопросы, затронутые в германском заявлении 15 августа (то есть в памятной записке Риббентропа, где говорилось о Балтийском море, странах Балтии, Польше и Юго-Восточной Европе. — И. Т.). Инициатива при составлении протокола должна исходить не только от советской, но и от германской стороны. Естественно, что вопросы, затронутые в германском заявлении 15 августа, не могут войти в договор, они должны войти в протокол. Германскому правительству следует обдумать это». Шуленбург заметил, что «он не сомневается, что германское правительство готово дать проект пакта. Заведующий правовым отделом (германского) МИДа блестяще справится с такой задачей, как составление проекта договора. Но он, очевидно, встретит затруднения при составлении проекта протокола, и поэтому желательно, для облегчения работы, иметь предварительную наметку того, что он должен содержать». На что Молотов ответил, что «содержание протокола должно быть предметом обсуждения» 115. Было очевидно, что стороны прекрасно понимали друг друга, но никто не хотел называть вещи своими именами. И Советский Союз, и Германия стремились не оставлять откровенных «дипломатических следов» будущей сделки по разделу Восточной Европы и предпочитали разговаривать эзоповым языком. Во время этого малопонятного для непосвященных обсуждения таинственного протокола Шуленбург упоминал лишь о гарантиях Прибалтийским странам и интересах СССР в Балтийском море. И ни словом не обмолвился о советских интересах в Польше. Тем более о Бессарабии. Это не устраивало Молотова, и он ждал, что посол хотя бы коснется этих вопросов. Но не дождался. Встреча завершилась тем, что Шуленбургу вручили советскую памятную записку, в которой говорилось о необходимости заключения между СССР и Германией пакта о ненападении «с одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, с тем чтобы последний представлял органическую часть пакта» 116.

Из-за труднообъяснимой приверженности Гитлера к устанавливаемым им самим срокам время приобретало для Германии решающий фактор. Это прекрасно чувствовали Молотов и Сталин, хотя, вполне возможно, и не понимали до конца — почему? Молотов продолжал сознательно тянуть время, уловив, что это делает немцев более податливыми. Немцы же, в свою очередь, уяснили, что для Советского Союза принципиальную важность приобретает секретный протокол, который должен был содержать согласие двух стран по вопросам будущих территориальных изменений в Восточной Европе. Ставки были очень высоки. Если намечаемая в ближайшую неделю поездка Риббентропа в Москву состоится, заметил Вайцзеккер, «то это означает, что Россия приглашает Гитлера напасть на Польшу» 117. 19 августа подгоняемый из Берлина Шуленбург срочно напросился на третью за последние пять дней аудиенцию у Молотова. «Положение (в отношениях с Польшей. — И. Т) настолько обострилось, — сообщил посол советскому наркому, — что достаточно небольшого инцидента, для того чтобы возникли серьезные последствия». Пожелание Молотова о предварительном заключении торгово-кредитного соглашения Германия, можно сказать, выполнила. (Соглашение действительно было в срочном порядке подписано в Берлине 19 августа.) Теперь необходимо скорее переходить к решению политических вопросов, и Риббентроп был готов немедленно прилететь в Москву для этого. Германский министр «имел бы неограниченные полномочия Гитлера заключить всякое соглашение (курсив мой. — И. Т.), которого бы желало Советское правительство». Гитлер «готов учесть все, что пожелает СССР», — передал Шуленбург. Риббентроп «мог бы заключить протокол, в который вошли бы как упоминавшиеся уже вопросы, так и новые, которые могли бы возникнуть», — германский посол буквально умолял Молотова дать согласие на немедленный приезд Риббентропа, соглашаясь на любые, даже не озвученные условия. Но советский нарком оставался по-прежнему непробиваем. У него не было необходимой инструкции Сталина, а без нее «дипломат» Молотов никогда ничего не делал. Поэтому «тов. Молотов обещает передать все сказанное Шуленбургом Советскому правительству, которое должно это обсудить» 118. Немецкий посол с трудом сохранял хладнокровие, понимая, что беседует со статуей.

Не успел, однако, Шуленбург вернуться в посольство, как его срочно вызвали назад, в НКИД. Посол не успел даже послать в Берлин отчет о первой встрече, а по окончании второй кратко сообщил о главном — Риббентропа ждут в Москве 26-27 августа 119. Переводчик наркома В. Павлов, составлявший для министра записи его бесед, тоже решил не заморачиваться, а лишь приписал к отчету о первой в тот день встрече новое время. Получилось, что первая беседа началась в 14:00, а вторая — в 16:30 120. За прошедшее между двумя встречами время Молотов переговорил со Сталиным, и вождь решил, что немцы дозрели до принятия необходимых Советскому Союзу решений. В том, чтобы и дальше откладывать принятие решения, был риск перегнуть палку. Во время второй встречи Молотов выглядел не сухим и официальным, как обычно, а излучал несвойственную ему доброжелательность 121. Он сообщил Шуленбургу, когда Риббентроп может прибыть в Москву (2627 августа), и передал послу текст проекта советско-германского пакта, сделанный на основе предыдущих аналогичных соглашений СССР с Прибалтийскими государствами 122. В этот же день, 19 августа, поверенный в делах Астахов был отозван из Берлина. Он выполнил свою миссию. Дальше все брал в свои руки Сталин. Назад в германскую столицу Астахов уже не вернулся. Он слишком много знал.

С проектом пакта, переданного Молотовым Шуленбургу, тоже было не все так просто, и немцы, безусловно, заметили это. Дело в том, что в заключенных Советским Союзом в 1930-е годы пактах о ненападении, на которые ссылался Молотов (с Польшей, Латвией, Эстонией), обязательно содержалась статья, где говорилось: «Если одна из договаривающихся сторон предпримет агрессию против третьего государства, то другая сторона будет вправе, без предупреждения, денонсировать настоящий Договор» (статья 2 Договора о ненападении между СССР и Польшей от 25 июля 1932 года) 123. В преддверии вступления СССР в Лигу Наций, а тем более после него, такая статья была необходима, чтобы показать приверженность Советского Союза системе коллективной безопасности. Но в проекте пакта, подготовленного Молотовым для Германии, ничего подобного не было. Да и не могло быть. В противном случае это означало бы, что сразу вслед за нападением Германии на Польшу Советский Союз был бы вправе денонсировать только что подписанный договор. В глазах Германии такое соглашение теряло бы всякий смысл. Немцы по достоинству оценили жест Кремля, оставлявший без последствий планировавшуюся агрессию Третьего рейха против Польши.

Все это, однако, не решало важный для Гитлера вопрос со сроками. Предложенную Молотовым и Сталиным дату фюрер находил слишком поздней. На дипломатическом уровне вопрос мог считаться исчерпанным — упрашивать Молотова дальше Шуленбургу становилось просто неудобно. И тогда Гитлер предпринял совершенно необычный для себя шаг. 21 августа он написал личное письмо Сталину. Это был нестандартный, но верно рассчитанный ход. Гитлер не мог официально обратиться к советскому вождю, потому что тот, в отличие от самого Гитлера, бывшего германским канцлером, не занимал никаких государственных постов. Сталин был «всего лишь» секретарем ЦК ВКП(б), и Гитлер решил обратиться к нему лично, как фюрер германского народа к вождю советского. Послание адресовалось «господину Сталину» и было подписано просто «Адольф Гитлер». «Дополнительный протокол, желаемый правительством СССР, — писал Гитлер, — по моему убеждению, может быть, по существу, выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Иначе германское правительство не представляет себе, каким образом этот дополнительный протокол может быть выяснен и составлен в короткий срок». Но Советское правительство уже согласилось принять Риббентропа. И поэтому Гитлер объяснил, что «кризис (с Польшей) может разразиться со дня день» и Германия хотела бы подписать пакт о ненападении с Россией (вместе с протоколом) до этого. «Поэтому я вторично предлагаю Вам, — говорилось в послании, — принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа. Министр иностранных дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия, чтобы составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол» 124.

Шуленбург передал это послание Молотову в 15:00. Гитлер, конечно, рисковал. Он не мог знать наверняка, как Сталин, находившийся все время переговоров за кулисами, отнесется к приглашению выйти из тени и засветиться как участник переговоров, но советский вождь воспринял это благосклонно и не заставил долго ждать ответа. Уже в 17:00 Молотов вручил Шуленбургу ответ советского генсека. «Советское правительство поручило мне сообщить Вам, — ответил просто “И. Сталин” “рейхсканцлеру Германии господину А. Гитлеру”, — что оно согласно на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа» 125. Альберт Шпеер, будущий нацистский министр вооружений, а в августе 1939 года архитектор, входивший в ближайшее окружение фюрера, вспоминал, что, получив за ужином ответ Сталина, Гитлер на секунду задумался, а затем пришел в неистовство и ударил кулаком по столу с такой силой, что зазвенели бокалы. «Они у меня в руках!» — несколько раз воскликнул он прерывающимся от возбуждения голосом 126.