Чтение онлайн

– После гражданской он служил у поляков, в генеральном штабе, и немало крови попортил нашим. Кстати, он составлял разные фальшивки, якобы исходящие от Советского правительства.

– Ах, вот как?

– Да вот совсем свежий факт. Вчерашние газеты напечатали сообщение из Берлина. Дескать, в прессе опубликовано письмо германских рабочих. И комментарий. Мол, если рабочие намерены вступить добровольцами в Красную Армию, они должны явиться в одно берлинское учреждение, откуда их отправят в "Третий полк ЧК". Чистой воды провокация.

– Вы давно в партии, Григорий Петрович?
– неожиданно спросил Малышев.

– С октября 1918 года. Как раз в годовщину революции вступал. Прямо на боевой позиции.

– Даже так?
– улыбнулся председатель ярмарки.
– У меня было все прозаичнее. Впрочем, как сказать. Всероссийскую октябрьскую стачку помните? 1905 год. Вон уже сколько лет прошло, а день тот отчетливо стоит в памяти. Нижний гудел, как улей. Стачки, забастовки... У нас в городе было организовано пять вооруженных дружин. Наша Канавинская считалась самой боевой. Мы собрались на митинг у Московского вокзала. И вдруг крики: "Полиция!" И действительно - видим толпу, впереди полиция с белым флагом, иконами и портретом царя... На славу угостили мы их тогда. Человек двадцать они потеряли.

– Удрали, небось, после этого?
– спросил Себекин.

– Как бы не так. Удрали, да не совсем. К тому времени к нам прибыла часть городской боевой дружины. Мы разделились на две группы. Первая закрепилась на вокзале, вторая - напротив, через дорогу, в каменном здании Башкирского училища. Оба здания забаррикадировали, окна и двери заложили разными предметами, мебелью. Две баррикады построили на подступах к училищу. И вот - ночь. Никто не спит, разумеется, курим, шутим, вполголоса песни поем. Перед рассветом узнаем, что восставшие в Сормове рабочие разгромлены и освободившиеся подразделения власти направляют против нас. Долго мы отстреливались. Но силы были неравными. С боем пробили кольцо казаков. И все...

Малышев подошел к часам, открыл стеклянную дверцу и с шумом поднял опустившуюся на цепочке почти до пола большую цилиндрическую гирю.

– Тяжелая, понимаешь, эта штука, которая временем распоряжается. А знаешь, почему я про все это вспомнил?
– обратился он к Себекину. Вдумайся в смысл этого слова или понятия, как угодно, - реакция. Она стремится умертвить все живое, лучшее. Когда я задумываюсь над природой этой темной силы, то вспоминаю прежде всего время после революции 1905 года. Но одно дело, так сказать, непосредственное проявление реакции в лице государственного, полицейского аппарата и совсем другое, когда ее несет в себе конкретный человек. Кстати, Кустовский - именно такой. Я его давно знаю. Люди, подобные ему, смотрят на все как бы со стороны. Их реакционность - это их равнодушие, которое зиждется на самолюбовании в искусстве. Реакционный дух ощутим и в прожектерстве, и в бюрократизме, и в пьянстве, и в тунеядстве, и в воровстве, и в проституции - во всем, что тянет человека вниз, закабаляет его привычкой следовать низменным инстинктам. Мы взялись побороть эту темную силу. Но, наверное, делать это надо не только с помощью карательных мер, - улыбнулся Малышев.
– Ведь так, Григорий Петрович?

– Нет, не так!
– горячо возразил Себекин.
– Все это, по-моему, интеллигентские выверты. Только с помощью карательных мер! И я удивляюсь, как вы этого не понимаете, вы, прошедший такую серьезную школу революционной борьбы. Возможно, и придет время, когда мы будем заниматься уговорами, разъяснениями, увещеваниями. Но сейчас контрреволюционная гидра ненавистью дышит в лицо республики, мы должны каленым железом выжигать эту сволочь.

– Даже так?

– Иначе сами поплатимся жизнью.

– Но ведь так можно и дров наломать. Взять хотя бы нашу ярмарку. Вокруг нее такой ажиотаж поднят. С одной стороны, это нам на руку, а с другой? Темные силы дают о себе знать. Пожалуйста, последние факты. Зарубежная цензура запретила печатать в газетах объявления о Нижегородской ярмарке. Представляете? Эти данные мы получили из Константинополя. Но люди тянутся к нам, несмотря ни на какие запреты. Только что я беседовал с членами американской делегации...

И тут Малышев, словно его кольнули чем-то острым, выскочил из кресла, хлопнув себя по лбу.

– Конфуз ведь получился, Сергей Петрович! У американцев стащили саквояж. Надо же быть таким растяпой - совсем забыл. А ведь именно для этого сообщения я и позвал вас. Необходимы срочные меры. Гости уезжают в Москву вечерним поездом. Следовательно, осталось чуть больше трех часов. Хватит вам времени, чтобы поймать вора? Мобилизуйте все силы, но саквояж необходимо вернуть. Дело престижа. У нас и так много всяких накладок, а тут еще это...

Дебаркадер, где работала буфетчицей Галина Константинова, жена Губошлепа, с началом каждой навигации намертво пришвартовывался метрах в ста от моста вверх по Оке. Ни пассажирские, ни грузовые пароходы сюда не приставали, зато почти круглые сутки отсюда уходили к противоположному берегу и возвращались через 15 - 20 минут маленькие речные трамвайчики, соединяющие верхнюю часть города с ярмаркой. Жизнь на дебаркадере прекращалась поздней ночью и рано утром закипала вновь. Ожидающие очередного рейса пассажиры поднимались в буфет по узкой крутой деревянной лестнице. Большая часть столиков располагалась на открытой веранде. Сам же буфет с небольшой кухней, где постоянно дымилась печь, занимал надстройку и имел две входные двери.

Помощница Галины, пожилая высокая женщина, выполняющая обязанности уборщицы и посудомойки, не успевала следить за чистотой - заваленные грязной посудой столы осаждали надоедливые мухи, на полу валялись яичная скорлупа, арбузные корки, рыбная чешуя. Несмотря на бойкое место, народу было немного, да и пришедшие сюда не задерживались: спешили допить свой чай и быстро спускались вниз, чтобы успеть занять место на одной из лавок на верхней палубе очередного суденышка. И все же кое у кого этот буфет пользовался особой популярностью. Здесь встречались, завтракали, обедали и ужинали люди, подобные Константинову. Со стороны они выглядели обычными пассажирами, оживленно обсуждающими коммерческие проблемы.

...Гущин предложил занять место у окна, в затемненном углу. Константинов брезгливо поморщился: стол был сплошь заставлен грязными тарелками. Он подошел к стойке и натянуто улыбнулся жене.

– Где эта бандерша? Пускай порядок наведет. У меня с товарищем, - он кивнул в сторону Гущина, - разговор предстоит.

Возвратившись от Малышева, Себекин тотчас вызвал к себе Гущина, но его не было в отделении. Дежурный доложил, что задержанные Ромашиным ребята выпущены. Но один из них не пожелал уходить.

– Вас дожидается, Григорий Петрович, - объяснил он.
– Что-то, говорит, у него есть важное.

– Пусть подождет. Потом. А сейчас живо всех ко мне. Гущина разыщи в первую очередь.

Бригада агентов уголовного розыска, выделенная губернским управлением милиции специально для обслуживания ярмарки, состояла из семи человек. Двое из них дежурили в районе Московского вокзала, один на Ромадановском вокзале, остальные обслуживали ярмарочную территорию. Гущин явился в кабинет начальника комендатуры первым и сразу же, узнав, что случилось, предложил свой план розыска пропавшего саквояжа.

– Для этого нужно использовать Константинова, - уверенно сказал он.

– А где этот мошенник? Ты задержал его?

– Да, он сейчас сидит в нашей комнате. Опять слюни распустил. Плачет. Вместе с ним мы обойдем все подозрительные места, где обычно собирается местное жулье.

– Может, это дело рук заезжих гастролеров? Понимаешь, кровь из носа, а саквояж должен быть у нас. Специально ведь постовым наказывал особенно тщательно следить за охраной иностранцев. И вот пожалуйста. Кстати, о саквояже - он небольшой, желтый, из кожи. Внутри, как говорит хозяин, ничего особенного, но вот перочинный нож он на ярмарке приобрел уж очень какой-то диковинный. В общем, поезд у них в 20.30 уходит, и поэтому скорее зови сюда Константинова.