Чтение онлайн

Ребята притулились напротив.

– Ты не горюй, - тихо сказал Пашка соседу.
– Не век же нас здесь держать будут. Разберутся или Кустовский выручит. Он уже меня в Казани вот таким же манером вызволял. Он человек, Семен Глебович. А какой тенор заслушаешься! Мне далеко до него.

Павел встал, прислонился к двери, прислушался. Раздалась гулкая торопливая чечетка по лестнице, кто-то быстро сбегал вниз, кинул на бегу: "Я ненадолго к Малышеву", - и снова тихо.

– Представляю, что сейчас в театре творится. Костюмерша тетя Клава такой балаган устроила!..
– Он снова подсел к Виталию и грустно, низко опустив голову, сказал: - Выгонят меня, наверное. Ну и ладно, пойду опять кочегаром на пароход. Как-никак специальность имею. Две навигации ходил. И если бы не подвернулся в начале прошлого лета этот Кустовский, до сих пор сидел бы у котла... А знаешь, здорово, - оживился он.
– Меня капитан уже обещал старшим сделать. Горя бы не знал, песни распевал. А что хорошего декорации да костюмы таскать...

– Знаешь что, перестань, пожалуйста. Есть очень хочется, и на душе тошно, - перебил его Виталий.
– Помолчим лучше...

Как все-таки получилось, думал он, вместо того чтобы плыть сейчас домой, он вот здесь, с какими-то незнакомыми людьми. Это только представить - в тюрьму попал! Мать узнает - в обморок упадет. А как же Генка? Ему, небось, похуже. И как же он про дружка забыл? Нужно все рассказать. Вот вызовут на допрос, и он обязательно выведет "дядю" на чистую воду. Генку отпустят, и они вместе поедут в деревню...

– Гей, мальцы, вы что, спать сюда пришли? А ну встряхнитесь!
– Цыган сидел на нарах, по-турецки скрестив ноги, и сосредоточенно скреб пятерней волосатую грудь.

Виталий с трудом разомкнул глаза. Он заснул на плече приятеля, который тоже задремал, прислонившись к стене. Виталий зябко поежился, шмыгнул носом и недовольно покосился на цыгана.

– Просьба у меня к вам, - сказал тот, вставая с нар и подсаживаясь к ребятам.
– Слушайте, друзья, есть у меня к вам дело. Не хотел я об этом говорить, да, видно, ничего не поделаешь - надо. Мне совсем конец пришел это я точно знаю. Под самую завязку срок присобачат. Опознал меня здесь, на ярмарке, колхозный председатель, у которого я в кузне около месяца работал. Все думал новую жизнь начать, осесть в одном месте. Да не выдержал, узнал, что по соседству остановился табор, в котором две мои сестры, попрощался с председателем, все как полагается, чин-чинарем - и был таков. Он тогда мне еще долго руку жал, уговаривал остаться. Я ведь и лошадь подковать, и борону починить, и другие кузнечные дела - все умею. И работу эту люблю. Но, наверное, вольную жизнь еще больше. Эх, мальцы, никто нашей жизни не понимает!
– Цыган покрутил головой.
– Для этого нужно иметь сердце, кровь цыганскую. Вдохнул я вольного ветра и как заново родился! А может, это мне сейчас так кажется, тогда я об этом не думал. А председатель... ему кузнец позарез нужен был. Жили мы с ним душа в душу. А вот на ярмарке не поладили. Узнал он меня - и скандал.

– Чего ж так?

– Двух колхозных кобылиц я с собой тогда прихватил. Дюже хорошие лошадки, жаль было расставаться. Теперь ничего нету. Лошадей продал, табор ушел на другое место... А я вот здесь с вами кукарекаю...

Он рассмеялся и закачался на скамье.

– И гитару, ту самую, что ты у меня брал, разбили. Отпелась голубушка. Слушай.
– Он повернул лицо Виталия за подбородок к себе.
– Дело у меня. Доверяю его вам, но чтобы не подвели, чтобы по совести, как среди людей, а не скотов... Подсвечники я у твоего знакомого купил, что в гостинице был, помнишь? Когда милиция этого длинного увела, он мне почти тут же гитару мою занес. И предложил купить золотые подсвечники. Деньги у меня были, я на ярмарке кобылиц продал. И закопал я эту покупку... вовек никто не догадается - где. Так вот, мальцы, это золото нужно вернуть моей сестре. Она вас отблагодарит. Мужик ее с двумя маленькими детишками бросил, тоже цыган, но он только так называется, а по нутру своему сволочь. Ушел в другой табор. Не успел я ему кровь пустить. Теперь поздно. А Розу жалко. Зима скоро. Так вот, золото я зарыл под вязом на берегу речки возле Котова, где лощина, Зеленая Щель называется. Это место в том районе известное. Поляна такая, а на ней мы костер жгли, вот как раз под ним и схоронены они. Пепел разгребете, и в тряпке, моем кушаке красном, они завернуты. Никто, ни один человек про то не знает... только я да теперь вы.

– А где же мы твою сестру найдем?
– спросил Павел, который широко раскрытыми глазами смотрел на рассказчика.

– Это просто. За ярмарочным собором, где коновязь, там ее рабочее место. Розой ее зовут. Намекнете ей - мол, так и так, от брата твоего Николая Гуденко, сидели вместе... Очень прошу!..

Малышев встретил Себекина холодно.

– Знакомьтесь, - кивнул он в сторону расположившегося на диванчике в дальнем углу кабинета сухопарого старика.
– Семен Глебович Кустовский. Между прочим, с жалобой на вас...

– На меня?
– недоуменно спросил Григорий Петрович, пристально всматриваясь в посетителя.

– Видите ли.
– Тот встал и, засунув пальцы рук в карманы жилетки, принялся деловито прохаживаться по кабинету, словно был его хозяином. Вот уже сорок лет я являюсь антрепренером театральной труппы. И в течение всего этого времени каждый год мы всегда были желанными гостями ярмарки. И всегда имели колоссальный успех. Еще бы! Вы, конечно, слышали имена Садовского, Румянцевой, Житова? Это великолепнейшие артисты! Они умели держать публику в руках, как хороший жокей сноровистую лошадь. И направляли ее куда хотели. М-да... Но я, собственно, не о лошадях. Я совершенно не могу понять, куда, в какие сусеки захоронены лучшие человеческие качества, а именно: доброжелательность, взаиморасположение, наконец, уважительное отношение друг к другу. Куда все это подевалось? Почему грубость, озлобленность и неприкрытое хамство сегодня держат верх, попирая то, что все времена делало всех людьми? Почему, я вас спрашиваю?

– Я что-то не пойму, - недоуменно заморгал Себекин.

– Вот и я тоже никак не могу понять, с какой стати вверенные вам люди, уважаемый милицейский комендант, задерживают моего костюмера и запирают на замок? А этот дежурный ваш - вообще какой-то цербер. Немедлено верните мне театральные костюмы! Вы срываете спектакль! Хорошего мнения будет о вас собравшаяся публика, если я сообщу ей, что ввиду неожиданных обстоятельств спектакль переносится в милицейский участок. Вы этого хотите?

– Успокойтесь, Семен Глебович, - примирительным тоном сказал Малышев и стал наливать воду из графина в стакан...
– Успокойтесь, дорогой. Сейчас товарищ Себекин все уладит.

– Конечно, конечно.
– Григорий Петрович снял телефонную трубку. Дежурный. Кто задержал костюмера? Ромашин? Позови его. Нету? А в чем дело? Так... Гони их обоих в три шеи! Да... правильно. Ну, он у меня дождется! Доберусь я до этого Ромашина, ох, доберусь!..

– Ну зачем же вы так?
– опустив глаза, тихо сказал Кустовский.
– Ведь мы только что говорили о доброжелательности. Вот что должно стать главным связующим звеном между людьми. Все надо делать спокойно, беречь друг друга...

Кустовский сидел на диванчике, свободно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Эта артистическая поза и вся его манера говорить то спокойно, то с надрывом - вдруг взбесили начальника милиции.

– Недоразумение получилось.
– Он еле сдерживал нахлынувшую ярость. От лица службы прошу извинить. Только и вам я скажу, что все эти ваши штучки вроде доброжелательности и прочего - вздор, который вы пытаетесь возвести в принцип. А в чем суть этого принципа? Чтобы отгородиться от того, что вокруг творится. Вы розовые очки снимите да оглянитесь! Земля горит. Вы газеты читаете? С процессом Дружиловского знакомы?

– Причем здесь все это?
– Кустовский устало взялся за виски.
– Не путайте, дорогой, пресное с кислым...

– Нет уж, коли начали, то давайте до конца выскажемся. Вот я вас почти не знаю. Да и театром мне как-то все недосуг было заниматься. Других дел по горло. Хотя в молодости пылал...

– Неужели? Никогда бы не подумал, - искренне удивился Кустовский. Так-так, продолжайте.

– Я не об этом, - отмахнулся Себекин.
– Мало ли кто о чем из нас в детстве мечтал... Время все расставило по местам. И поэтому мне непонятны такие, как вы. Между прочим, с Дружиловским мы вместе учились в школе прапорщиков. А пути наши разошлись. Его, как контрреволюционера, расстреляют. И правильно. А вы говорите - доброжелательность. Да что там...

– Ну конечно, вы же милиционер, - задумчиво протянул Кустовский. Щит и меч, оружие, насилие, власть...

– Чепуха!
– отрезал Себекин.
– Не это главное. Впрочем, с вами на подобные темы бесполезно говорить.

– Разумеется. И не сердитесь. Бегу. Иначе мы действительно сорвем спектакль. А вы, я вижу, человек крепкий. Люблю таких... и боюсь.

Во время разговора Малышев занимался какими-то подсчетами и не проронил ни слова.

– Значит, говорите, были знакомы с Дружиловским?
– спросил он, продолжая изучать столбцы цифр.
– А что, недурно...
– Это уже относилось, по-видимому, к тому, что он написал.
– Так за что же расстреляют вашего знакомого?