Чтение онлайн

Гущин привел задержанного. Тот, виновато согнувшись, боязливо присел на предложенный стул.

– Значит, так.
– Себекин встал из-за стола.
– За фальсификацию драгоценных изделий тебе грозит пять лет тюрьмы.

– Но войдите в мое положение. Я просто...

– Никаких "просто". Закон для всех один. Но тебе предоставляется возможность избежать наказания. Сиди и слушай. Два часа назад кто-то из ваших обокрал американскую делегацию. Саквояж, на который позарились эти прохвосты, необходимо вернуть его владельцу. Чуешь, куда я клоню? Ты должен вместе с нашим сотрудником обойти все злачные места, встретиться со всеми, кто так или иначе может иметь к этой краже отношение. Словом, закончил Себекин, - от этого саквояжа зависит твоя дальнейшая судьба. Понял?

– Чего же не понять? А вдруг мы не найдем его? Попробуйте в такой сумятице, сутолоке, где жулик жуликом погоняет, саквояж найти. Но попробовать можно... А если выгорит, отпустите?

– Я же сказал. Он еще и торгуется. Тебя как звать-то?

– Григорий Петрович.

– Ну вот видишь, тезки мы с тобой. Действуй, Григорий Петрович.

– Я ведь помочь всегда пожалуйста, - жарко дышал в самое ухо Гущину Константинов. Перед ними на столе возвышалась бутылка водки и закуска, две порции холодца, помидоры, огурцы.
– Мне это раз плюнуть! Только ведь не получится. Ты хоть раз иголку в стоге сена искал? Нет? И я нет. Бесполезное дело...

– Кончай трепаться, давай-ка лучше выпьем, - предложил Гущин.

– Это давай. Это раз плюнуть.

Поставив стакан, Константинов сразу же стал быстро заглатывать холодец, а Гущин долго цедил содержимое стакана, потом почти минуту тянул воздух через приставленный к ноздрям ломтик хлеба и только после этого стал не спеша закусывать.

Мысль начать именно с этого буфета подал сам задержанный.

– Во-первых, - убеждал он, - жена успокоится, когда меня увидит. А во-вторых, надо обязательно горячительного принять. Ничего особенного. Меня здесь каждая собака знает, а тебя я представлю профессором. Жаль, ты очки не носишь, физиономией вполне солидно выглядишь.

– Брось ты эти шутки, - буркнул сотрудник милиции, но предложение принял.

Галина внимательно слушала Константинова, который торопливо что-то шептал ей. Лицо женщины, тронутое морщинами, то хмурилось, то расплывалось в улыбке, то принимало грозный вид. Наконец она звонко засмеялась, легко хлопнула обеими руками Константинова по плечам и вытащила из-за стойки бутылку.

– Небольшой, желтого цвета?
– переспросила она.
– Кажись, что-то подобное я видела. Заграничное сразу видать. Были здесь трое. Двоих я не знаю, а вот третий, забыла как его зовут, он грузчиком на восьмом причале работает, где склады с продуктами.

– Кто же это?
– спросил Гущин, подходя к ним ближе.
– Надо туда срочно идти.

– Делать там нечего, - ответила Галина.
– Сейчас там никого нет. А эти трое здесь еще будут. Посидите, подождите. Может, какие другие новости появятся. У нас здесь как на телеграфе. Да вы не волнуйтесь, господин профессор, найдутся ваши вещички.

– Поезд у меня в восемь тридцать отходит, - озабоченно сказал Гущин.

– Успеете. Вокзал рядом. Закусывайте, пожалуйста...

Вновь налитую водку Гущин отставил в сторону. Тем временем Галина вышла из-за стойки и присела возле них на свободный стул.

– А вы и вправду ученый?
– спросила она.
– По какой же, простите, части? Может, по медицинской?

– Нет, - остановил ее Константинов, - он по технической линии. Паровозы изобретает.

– Правда? Это, наверное, так интересно. Кругом техника. Подумать только: в небе аэропланы как живые летают. Что же вы водку отставляете? Может, брезгуете нашим угощением? Лучшего не имеем. Время, сами видите, какое...

– Иди, дорогая, к стойке, вон какая-то парочка тебя дожидается, опять остановил ее муж.
– Мы уж здесь сами как-нибудь договоримся.

– Да вы не беспокойтесь, я, собственно, по этому делу не мастак, сказал Гущин.
– А потом - служба. У нас в этом смысле очень строго.

– Вот-вот, - повеселел Губошлеп.
– Паровозы, они ведь тоже смотрят, кто с ними работает. Ежели пьяный - сразу на дыбы и в депо...

– А ну тебя!
– махнула на него рукой Галина, вставая.
– Все бы шутки шутил. А то, что серьезный человек по-серьезному к жизни относится, это тебе не нравится. Иду, иду, - крикнула она нетерпеливым посетителям и поспешила занять свое место в буфете.

Мухи кружились над столом. Сквозь грязное окно, отражаясь в застекленной веранде, пробивались лучи заходящего солнца.

– А люди, между прочим, как эти мухи, - заявил Константинов.
– Злые и жадные. И только мешают друг другу.
– Он с небрежным раздражением бросил на скатерть вилку, подпер кулаком голову и тупо уставился на Гущина. Тоска меня в последнее время разъедает, прямо как ржавчина. Места себе не нахожу. От этого и экспериментирую по части определения пределов человеческой жадности. Ты вот как считаешь, чем можно жадность побороть? Она ведь как пот, чуть что - и наружу. А от нее, между прочим, все наши беды, все муки. Только одни жадность силой называют, другие - умением жить, третьи - еще лучше придумали - тягой к знаниям. Блеф это! Все идет у человека от жадности. И видимо, никаким железом из него не выжечь этого. Только я одного никак не пойму: на что большевики надеются, когда агитируют население за новую жизнь? Вообще-то тут расчет есть. Каждому интересно честным побыть, заманчиво на вкус попробовать благородства. Потому как каждый знает, что в нем свинского больше, чем всего прочего, во сто крат. А вдруг и впрямь у него что-то прорежется, ангельские крылышки прорастут. Да чепуха все это на постном масле... Давай выпьем.

– Нет!
– резко ответил милиционер. Он отстранился от стола, облокотился на спинку стула и стал медленно покачиваться.
– Тебе все чепуха! И этой чепухой ты свою, как сам говоришь, поросячью жизнь прикрываешь. Я тебя насквозь вижу.

– Ну и что, прогнил - дальше некуда? Брешешь. Мы с тобой ничем не различаемся. Внутренности у всех одинаковые.

– Правильно. А мозги разные.

– Почему же они разные? Извилины у всех тоже одинаковые. Только у меня в одну сторону, а у тебя - в другую. Ты какого хрена в милицию работать пошел? Наверно, не от хорошей жизни. Тоже небось потеешь...

– По роже твоей двинуть охота, - сказал Гущин.
– Да придется потерпеть малость.

– Вот-вот, потерпи, еще появится у тебя этот зуб. Только бы по роже и давал. А я, может, враскорячку хожу. Одной ногой с этими, - Константинов махнул в сторону, - а другой с вами. В комсомоле ведь состоял. Исключили. Правду искал...

– Нашел?

– Кого?

– Правду.

– Как видишь. Сижу вот с тобой здесь наполовину арестованный и смотрю сквозь этот стакан, как она, правда, мне ухмыляется. Эх!.. Где моя гитара? Душа песни просит.

Он сходил в закуток, отгороженный большой серой холстиной, и тут же вышел, взволнованно-бледный, с гитарой, подчеркнуто нежно обнимая ее. Тронул струны и запел:

Всюду на земле свои законы.

Всюду правда-матушка своя.

Ну а мне б смотреть в лицо иконы,

Где сияет мордочка твоя.

– Ого, Губошлеп концерт дает! Почем входные билетики?

К ним за столик подсаживались двое: один в ярко-красной рубахе и широченных шароварах, заправленных в оборванные брезентовые сапоги, другой в выцветшей тельняшке поверх заплатанных галифе английского сукна и босиком.