Чтение онлайн

И он спокойно потянулся к кувшину, чтобы наполнить чашку. А вот его соседи по столику враз потеряли cпокойствие. Трое из них вскочили на ноги и угрожаЩе положили ладони на торчащие из-за опояски халатов рукояти кривых кинжалов, а чернобородый замер, наклонившись вперед, и хрипловато прошипел:

– Это кого ты имеешь в виду?..

Певец спокойно прихлебнул из чашки, прополоскал вином рот, проглотил и только затем ответил.

– Это такое философское обобщение...
– Он округло повел рукой, с зажатой в ней чашкой.
– В подражание Курату - великой книге Всевидящего и Всеслышащего... Я, конечно, недостоин идти за ним след в след, но как велико искушение сделать это!..

На лицах у вскочивших появилось озадаченное выражение, они явно не понимали, говорит поэт серьезно или просто издевается над ними. Чернобородый с минуту размышлял над этим же вопросом, а поэт в это время отщипнул янтарную ягоду винограда, внимательно ее осмотрел, словно любуясь, а затем отправил ее в рот и прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом.

Наконец чернобородый решил сделать вид, что понял философию поэта, и уже нормальным голосом возразил:

– Твое обобщение хромает, оно... хм... кособоко...

– Конечно, ты прав, живущий в довольстве, мое обобщение кособоко, как кособоко все, что производит человек. Ведь стоит взглянуть на памятник Великому ханифу, созданный придворным ваятелем - великим Мадзотом, чтобы убедиться, что даже это великое творение кособоко...

На этот раз грохнула хохотом вся чайхана. Златка не совсем поняла, что было смешного в сказанной поэтом фразе, но реакция на нее окружающих впечатляла.

– Ну, Ширван снова на пути к яме!..
– послышался восхищенный шепот из-за соседнего столика. Шептал пожилой, по-видимому небогатый, купец своему соседу.

– Да, - согласился тот, - и на этот раз он там просидит побольше недели...

– По-моему, ты непочтительно отзываешься о Великом ханифе... холодным, бесстрастным голосом произнес чернобородый.

– Ну что ты, живущий в довольстве, - преувеличенно испуганно ответил певец.
– Я только согласился с твоей прекрасной максимой о кособокости!..

И тут на лице у чернобородого мелькнул испуг.

– Я ничего не говорил о кособокости!..
– резко возразил он.

– Как же так?
– удивился вконец обнаглевший рифмоплет.
– Все слышали, что разговор о кособокости начал именно ты, живущий в довольстве, охарактеризовав мой ответ уважаемому Калашу как кособокий!..

По таверне пронесся подтверждающий хохот.

– Я тебе говорил, что не надо приглашать его к столу, - просипел Калаш, наклонившись к уху чернобородого и сверля ненавидящим взглядом развалившегося на стуле певца.

– Ну почему же, - возразил чернобородый, не сводя немигающих глаз с поэта, который кинул в рот еще одну виноградину и снова прижмурил глаза.
– Мы проверили, и ты оказался прав - яма действительно его не исправила.

– Тогда его исправим мы, - угрожающе просипел один из молчавших до сих пор собутыльников чернобородого и потянул из-за пояса кинжал.

– Вы забыли, живущие в довольстве, старую народную мудрость, - спокойно произнес поэт, не открывая глаз.
– Кособокого только саван исправит!.. Или не забыли и собираетесь прописать мне именно это лекарство?..

И тут же по залу чайханы прошелестел угрюмый ропот. Словно суровая морская волна прокатилась между столиков и плюнула соленой сыростью в лица четверых разодетых молодчиков. Во всяком случае, всех четверых явно передернуло. Они сразу вспомнили, где находятся, а вот поэт, похоже, об этом и не забывал. Он, услышав этот ропот, только улыбнулся, не открывая глаз. Несколько человeк из числа особо оборванных поднялись из-за столов и качали протискиваться поближе к замершей четверке. Стало ясно, что Ширвана здесь любят и в обиду не дадут.

Чернобородый поднялся со своего места, бросил на стол cвeркнувшую золотом монету, и вся четверка "живущих в довольстве" направилась к выходу. Им не мешали, но провожавшие их взгляды ясно показывали, что поддержки им здесь не найти.

Златка расправилась со своим пловом и чаем, вынула из кошелька серебро и, подозвав мальчика-слугу, рассчиталась за съеденное. Подняв с пола не очень большую, но туго набитую сумку, она не спеша подошла к столику, за которым сидел Ширван, и присела на один из освободившихся низких пуфиков.

Поэт продолжал сидеть прикрыв глаза, хотя уже давно проглотил свою виноградину. Злата долго разглядывала худое, бледное лицо барда, а потом тихо спросила:

– А ты еще петь будешь?

– Нет, - хрипло ответил тот, не открывая глаз.
– Горло болит.

– Ты простудился?
– сочувственно поинтересовалаcь Злата.

Ширван открыл глаза.

– Ты у нас новенькая?
– не то спросил, не то констaтировал поэт и снова прикрыл глаза.
– Издалека притопaла в столицу нашего великого ханифата?

– Да, - быстро согласилась Злата.
– Я не местная, впервые слышала твою песню. Мне так понравилось...

Поэт опять открыл глаза и пристально посмотрел на девушку. Казалось, он хотел удостовериться, что она не смеется над ним. С секунду помолчав и, видимо, удостоверившись, что девчонка говорит откровенно, он снова прикрыл глаза и проговорил:

– Спасибо. Я рад, что тебе понравилось.

– Ты не сказал, почему у тебя горло болит, - напомнила ему Злата.

Ширван слабо улыбнулся и пояснил:

– Год назад белю Гасаду очень понравилась моя песня, которую я сочинил после свадьбы его дочери Гюлькары. Во время этой свадьбы, которая продолжалась четырнадцать дней, знать сожрала две сотни баранов, тридцать двб коровы, семь повозок овощей и выпила шесть бочек старого вина, а молодого - без счета. В то же самое время на земле беля умерли шестьдесят два человека, среди которых было восемнадцать детей. И все они умерли от голода...

Поэт говорил медленно, не открывая глаз. И из уголка правого глаза наискосок через щеку тянулась светлая дорожка слезы.

– Вот об этом и была моя песня. И я ее пел на площади нашей радушной столицы при большом стечении народа. Так вот, как я уже сказал, белю моя песня очень понравилась. Поэтому меня схватили его люди и, связав, лили мне в горло уксус... После этого я не могу, как прежде, петь по шесть часов подряд. Да и голос мой стал хрипловат... Поэтому теперь я пою только для больших знатоков и за роскошный обед.

Он открыл глаза и обвел рукой стол.

– Вот как этот... Угощайся, незнакомка.