Чтение онлайн

От Уллы преподобный направился к Гунилле.

Это было несчастное существо. От рождения уродливая, и на лицо, вечно перекошенное, и горбатая вдобавок, Гунилла рано потеряла мать. Ее отец, человек довольно обеспеченный, уехал подальше, передав девочку на воспитание в приют и присылая время от времени значительные суммы на содержание. К совершеннолетию она переехала жить отдельно в небольшой домик, что был куплен на средства отца, рядом с городским кладбищем. Там она и обитала совершенно уединенно. С возрастом ко всем физическим уродствам ее еще и скрючило так, что она стала похожа на старого больного тролля, измученного подагрой. Хоть и лет-то ей было около двадцати, издалека можно было принять ее за древнюю высохшую старуху ужасного вида. Ведьма готовая, одним словом. Там неподалеку от кладбища все и произошло. И вроде бы знали про нее, да в темноте дети случайно встретились и сильно напугались. Матери давно косились на Гуниллу, и видя ее, сразу крестным знамением себя осеняли:

– Пресвятая Богородица, дева Мария, упаси нас!

Пастору Хеммингу нашептывали. Тот думал, думал и… решил:

– Ведьма, так ведьма!

Но если воздействовать на Уллу Хемминг собирался лишь посредством пыток, то с Гуниллой его замысел был более изощренным. На ней он хотел испробовать экзорцизм, то есть попытаться изгнать из нее демонов, расположившихся во всех частях уродливого тела. Исходя из этого, те месяцы, что несчастная томилась в заточении, преподобный использовал по своему, настойчиво внушая Гунилле мысль о ее совокуплениях с дьяволом. Для этого он забивал ее голову ветхозаветными сюжетами, где Божественное соприкасается с человеческим, провозглашая гимн соитию плоти. Получившая в меру своим умственных способностей лишь молитвенное образование с какими-то зачатками полагающихся девице знаний, на ее неокрепший разум, поскольку она жила, как отшельница, ни с кем не общаясь, ни зная, ни что такое подруги, ни семья, откровенность отдельных текстов Ветхого Завета произвела неизгладимое впечатление. С другой стороны, настойчивый проповедник постоянно внушал ей чувство греховности плотского наслаждения, источниками которого служили, по его мнению, демоны. И здесь он старательно, раз за разом, заставлял запоминать их имена, вторгнувшиеся в ее тело естественным для мужчины и женщины путем и оставшиеся в нем в различных частях: в горбу – главный демон Асмодей, в искривленном позвоночнике - Левиафан , в уродливом лице – Балаам , в низу живота Исакаарон и т.д. Теперь уже сама несчастная рассказывала преподобному, что в своих снах она переноситься в неведомые места, где из сумрака ночи, являются незнакомые мужчины, все время меняющие свое обличье, представая то в образе стариков, то совсем юных мальчиков. И каждый из них просит отдать девственность сатане, и она не может устоять перед этим соблазном, совокупляясь с ними. Отсюда, священник сделал глубокомысленный вывод, он проведет линию на совращение детей, подверженных сперва испугу, как это произошло на кладбище, а затем уже и на припадки, которыми случались с другими, но за отсутствием обвиняемых – умершей старухи и отпущенной жены, ответственность будет возложена на Гуниллу.

Что касается Уллы, то Хемминг предполагал следующее построение обвинения. Дьявол-инкуб проник в тело молодой женщины и вышел в виде совсем юного темноволосого ребенка, которого она выдала за своего сына, после, используя что-нибудь из арсенала колдовских снадобий, она отравила своего почтенного мужа. Он даже не поленился сходить к аптекарю в надежде услышать что-то полезное в науке ядов, но тот, испугавшись подобных вопросов, лепетал невнятное. Тогда он сам стал изобретать некий рецепт, коим, по его разумению молодая женщина могла отправить на тот свет пожилого мужа. Однако, кроме корня мандрагоры, священник ничего вспомнить не мог.

– Ладно! – Махнул рукой Хемминг. – Отцы инквизиторы лучше меня разберутся с колдовством. Тем более, что они должны быть здесь со дня на день.

И действительно, два монаха, один доминиканец – отец Мартин, другой францисканец – отец Герман, в сопровождении Гилберта и четырех солдат, уже въезжали в Мору.

Попытки отца Мартина разговорить своего собрата монаха были безуспешны. Францисканец лишь кивал головой, но хранил молчание. В конце концов, настоятелю монастыря это надоело и весь остальной путь они обсуждали с Гилбертом «Галльскую войну» Цезаря и другие его походы, что было излюбленной темой для беседы молодого человека.

На пороге церкви, что высилась в центре города, их уже встречал Хемминг. Получалось, что весь синклит был в сборе. За скромной вечерней трапезой преподобный поведал инквизиторам вкратце суть обвинений двух женщин, что должны были завтра предстать перед первым заседанием церковного суда, а также о необходимости проведения процедуры изгнания бесов, по крайней мере, с одной из них.

Францисканец слушал с неподдельным интересом, что было весьма необычно для человека, лицо которого вынужденные попутчики привыкли уже видеть абсолютно неподвижным.

Чем дальше продвигался в своем повествовании преподобный Хемминг, тем все больше и больше хмурился отец Мартин. Гилберт сидел молча – рассказ о ведьмах, инкубах и суккубах, чарах и колдовстве ему был не интересен.

Наконец, трапеза завершилась, и отец Мартин попросил у всех присутствующих позволения удалиться, сославшись на усталость с дороги. Гилберт последовал за ним. Францисканец, впервые за долгое время, подал голос и, наоборот, остался, монах, судя по всему, захотел расспросить о всех подробностях обвинения в деталях, к вящему удовольствию принимающей стороны.

– Пойдем, спать, Гилберт. – Поманил за собой воспитанника настоятель. – Завтра, я уверен, нас ждет тяжелый день. Впрочем, как и все за ним последующие.

– Вы думаете, здесь есть какой-то подвох? – спросил Гилберт.

– Я почти что уверен, сын мой. – Печально покачал головой доминиканец. – Ничего из услышанного мною за трапезой не имеет общего с колдовством или чародейством. Или признаки явного слабоумия, в одном случае, или преступления, а может, обычной клеветы, в другом. Придется нам с тобой в этом разбираться.

– А изгнание бесов, о которых говорит преподобный Хемминг?

– Пусть этим он занимается сам вместе с нашим францисканцем. Если человек болен, то его надобно лечить, а не окроплять святой водой и посыпать солью. Молитва укрепляет лишь наш дух и тело, но излечивает лекарство или нож хирурга. Это древняя аксиома, Гилберт. Пойдем спать!

Наутро, отец Мартин с воспитанником вошли снова в церковь, но теперь с ее главного входа, имея возможность осмотреть при дневном свете всю внутренность храма, где должно было начаться судилище. Несмотря на ранний час, внутри было довольно многолюдно. Доминиканец сразу приметил, что отец Герман и преподобный Хемминг уже наместе и что-то горячо обсуждают.

Война с датчанами и особый мятежный дух того времени, царивший в провинции, пережившей уже два бунта, наложили свой отпечаток на состояние церкви и ее прихожан. Были заметны следы разрушений. Витражи, когда-то украшавшие окна были разбиты пулями, потому что их сочти свидетельством идолопоклонничества. Резьба на кафедре была также повреждена, а две перегородки, украшенные скульптурами из дуба, сломаны по той же основательной и веской причине. Алтарь был сдвинут с места, а решетка, некогда его ограждавшая, была с корнем выломана и отброшена в сторону.

В пустых приделах гулял прохладный утренний ветер, по остаткам столбов и перекладин из грубо отесанного дерева, а также по клочкам сена и мятой соломе, было видно, что храм служил какое-то время даже конюшней.

– Да-а, - подумал про себя отец Мартин, - здешний преподобный больше думает об удачном процессе, нежели о благолепии своей церкви. Или мятежи в Далекарлии стали столь привычны, что он решил ничего не приводить в порядок, ожидая очередного бунта, который подавят солдаты Густава.

Молящиеся, как и само здание, утратили былое благолепие. Лишь несколько семейств, судя по их одеянию, принадлежали к более богатому сословию. Почтенные отцы, возможно владельцы рудников, уцелевшие во время последних мятежей, были в длинных наглухо застегнутых плащах, под которыми вполне возможно была надета кираса, а на поясе угадывалось наличие кинжала или короткого меча. Их жены в накрахмаленных брыжах и воротниках, казалось, сошли с картин того времени, изображавших почтенные семейства. Хорошенькие дочки, не всегда углублялись в изучение библии, напротив, едва ослабевала бдительность матерей, тут же начинали оглядываться по сторонам, отвлекая и себя и других.