Чтение онлайн

Кроме почтенных особ, в церкви было немало людей и совсем простого сословия. Большинство из них было мелкими ремесленниками, рыбаками, и, конечно, лесорубами – главной профессией Далекарлии. Все они уже давно были сбиты с толку богословскими спорами, разгоревшимися по всей стране. Появление протестантства, как любой новой религии, сопровождалось, что в таких случаях бывает практически неизбежным, возникновением различных сект, каждая из которых вещала что-то присущее только ей. Такой разлад приводил лишь к потери авторитета самой церкви – ибо она теперь для этих людей стала лишь домом с колокольней, священник – обыкновенным человеком, пост – жидкой похлебкой, а молитва – обращением к небесам, не особо вникая в ее суть. Сбудется – хорошо, нет – сами будем добиваться. Большинство из них и вело себя подобающим образом – сидели, развалившись на скамьях, глазели на женщин, зевали, кашляли, шептались, грызли орехи и ели яблоки, словом вели себя, как в театре до начала представления. Тем более, что представление ожидалось интересное, а его финал, по мнению подавляющей части собравшихся, должен был состояться в виде хорошего костра на площади перед церковью, где заживо сгорят две несчастные жертвы. Увы, читатель, это было одним из развлечений человека XVI века.

Отец Мартин, сопровождаемый Гилбертом, двинулся вперед к алтарю, где уже был установлен длинный стол, покрытый красным сукном, напротив него было установлен огромный деревянный табурет, на которой усаживали обвиняемых, если они не могли держаться на ногах, хотя во время процесса им полагалось стоя выслушивать вопросы Святого трибунала и отвечать на них. Если в первый день судилища им это и удавалось, то далее, с каждым днем пыток, неминуемо следовавших за допросами, их состояние естественно ухудшалось, и не многие из них могли держаться на ногах. Чуть левее стола, где должен был заседать синклит, стоял стол поменьше, предназначенный для секретаря. Эта обязанность была возложена, судя по всему, на рослого, туповатого на вид, парня в черной сутане. Общий вид сцены завершали две скамьи, расположенные по бокам, на которых, развалившись, так же, как зрители, собравшиеся в церкви, находились английские солдаты, прибывшие с монахами из Стокгольма. Они держались подчеркнуто презрительно по отношению ко всем, за исключением отца Мартина и Гилберта – видимо имея соответствующие пояснения от сэра Джона Уорвика. Местные стражники, в количестве, не превышающем шести-семи человек, отгораживали собой зрительный зал, если так можно выразиться о храме, от сцены, где должнен был начаться процесс, образуя подобие занавеса.

Преподобный Хемминг и отец Герман, заметив приближающегося отца Мартина, поприветствовали его. Первый, прошептав какие-то молитвы, склонил свою голову перед доминиканцем и, радушно улыбаясь, пригласил располагаться за столом. Францисканец лишь скользнул по нему отсутствующим взглядом, лицо-маска, как всегда ничего не выражала, и отметился чуть заметным кивком. Расселись следующим образом: Хемминг по центру, слева от него, если смотреть со стороны зрителей, опустил свое тучное тело отец Герман, справа – отец Мартин и Гилберт. Правда, Хемминг посмотрел вопросительно на настоятеля доминиканского монастыря, имея в виду возможность присутствия за столом трибунала постороннего человека, на что отец Мартин пояснил:

– Преподобный, я стал плохо видеть последние годы, поэтому мой помощник поможет мне изучать документы процесса. Он – это мои глаза.

Хемминг, несколько смущенно посмотрел на францисканца, но застывшее лицо ничего не выражало. Отец Герман молчал, лишь нижняя губа чуть искривилась в насмешке, или преподобному так показалось. Но, поскольку возражений он не услышал, то все осталось без изменений.

– Насколько я понимаю, - начал отец Мартин, - мой собрат отец Герман уже успел ознакомиться с материалами нашего процесса, поэтому, до того, как мы приступим к первому допросу, я желал хотя бы бегло их просмотреть…

– Ваше право, отец Мартин… - Расплылся в улыбке Хемминг. – Йоран! – Позвал он долговязого секретаря. – Передай все необходимые бумаги, преосвященному члену нашего святого трибунала.

Парень поднялся из-за своего стола и поднес доминиканцу две тонкие стопки бумаги. В церкви стало довольно шумно, зрители, собравшиеся слишком рано, выражали свое неудовольствие тем, что затягивалось начало представления. Хемминг подал знак стражникам и двое из них двинулись по проходу, раздавая налево и направо удары тупым концом своих алебард и успокаивая тем самым наиболее ретивых. Кое-где вспыхнула даже перепалка, и еще двое стражников устремились туда, наклоняя свое оружие уже боевой частью вперед. Там как раз сидели лесорубы, никогда не расстававшиеся со своими топорами. Но, к счастью, все обошлось без кровопролития. Стороны разошлись мирно, и зал понемногу успокоился.

Бумаги, что передал Йоран отцу Мартину, состояли, как бы из двух частей: первая – непосредственно сам донос или доносы, вторая – предварительное расследование, допросы свидетелей, выводы и предложения для трибунала, сделанные самим Хеммингом.

Доминиканец быстро просмотрел то, что касалось несчастной Гуниллы, пропуская большие куски текста, содержащие богословские рассуждения самого Хемминга, и отметил про себя лишь одно:

– Надо осмотреть детей, которые якобы пострадали от нее…

А вот в случае с Уллой Нильссон отцу Мартину пришлось даже несколько раз перечитать и сам донос некой Барбры, допросные листы ее же вместе с дочерью, приходившихся соответственно сестрой и племянницей покойного, и рассуждения преподобного. Чутье и опыт подсказывали, если отбросить в сторону бред о чарах, инкубе и прочих колдовских вещах, то оставалось ничем не подкрепленное обвинение родственников усопшего его молодой жены в отравлении собственного мужа. Мотив доноса был предельно ясен – получение, судя по всему, значительного наследства.

– С этим будет намного сложнее… - думал отец Мартин. – Нашему преподобному наверняка обещаны щедрые дары, а брату-францисканцу отправить лишнюю женщину на костер только в радость…

– Вы ознакомились, отец Мартин? – Вкрадчивый голос прервал размышления доминиканца. – Пора начинать… - Хемминг уже догадался, что из двух инквизиторов прибывших из Стокгольма наибольшие проблемы ему доставит именно этот. С отцом Германом было все ясно, не смотря на его кажущуюся неразговорчивость, как только речь заходила о ведьмах, францисканец весь менялся, его тусклые глаза озарялись пламенем, выдавая его нетерпимость, фанатическую страсть к уничтожению всякой нечисти. К тому же, как сразу понял Хемминг, монах был ярым сторонником Реформации. А вот доминиканец вызывал опасения. Он был, безусловно, очень умен и решительно подчеркивал свою приверженность к католицизму, об этом свидетельствовала чисто выбритая тонзура, но с другой стороны, на него пал выбор самого Густава Эрикссона из рода Ваза – правителя Швеции. И все это не случайно… Смысл подобного выбора был не ясен Хеммингу. С другой стороны, подумал преподобный, может он и послан сюда за тем, чтобы проверить, насколько мы, сторонники Лютера, можем противостоять достойному противнику из римского лагеря… Но он обратил внимание и на то, как почтительно относились к старому монаху сопровождавшие его английские наемники – сплошные еретики, как считал Хемминг, он видел их бесчинства во время последнего мятежа далекарлийцев. Это они, кощунствуя, временно устроили в его церкви конюшню для своих лошадей.

– А ведь Густав очень доверяет своим англичанам… гораздо больше, чем шведам… а отец Мартин тоже англичанин… - Ломал голову в раздумьях Хемминг.

– Да! – Кивнул головой доминиканец и передал бумаги подошедшему Йорану. – Давайте начнем! Насколько я понимаю, обе обвиняемые находятся под стражей?

– Да, ваше преподобие. – Наклонил голову Хемминг.

– А их вещи? Произведен ли обыск в домах, где они проживали?

– Да! – Снова кивнул Хемминг.

– Что найдено из интересующих нас предметов, обычно связанных с колдовством?

– У подозреваемой Гуниллы имелась статуэтка из глины, с добавлением человеческих ногтей и волос, судя по всему детских. Основное отличие изготовленной ею фигурки это наличие большого мужского достоинства, что свидетельствует об изощренном сладострастии и тяге к вовлечению совсем юных душ к соитию с демонами. – Статуэтку изготовил сам Хемминг в качестве игрушки для обвиняемой, и долгое время она служила единственным развлечением полусумасшедшей уродливой девушке. Отобрал он ее у Гуниллы только перед самым процессом, вызвав бурное негодование и слезы.

– Этого вполне достаточно! – раздался детский голос отца Германа.

– Что в отношении второй? – отец Мартин пропустил мимо ушей высказывание францисканца.

Хемминг замешкался. После ареста Уллы ему принесли ее дорожный ларь, но ничего подозрительного он там не обнаружил. Тем более, все самое ценное уже было разворовано родственниками. Поэтому преподобный осторожно ответил:

– Я был одинок в своем расследовании, и сосредоточился на Гунилле, не успев разобраться со второй обвиняемой, тем более, что ее взяли под стражу совсем недавно, незадолго до вашего приезда. На предварительном допросе, я пришел к заключению, что она использовала в своих колдовских целях корень мандрагоры, но, как вы понимаете, обнаружить в ее вещах подобный предмет невозможно, ибо я тогда был бы сейчас мертв.