Глубина небесная,Камень-великан…Пропасти отвесныеПадают в туман.Каменны и щелистыСтороны горы,Склоны – можжевелисты,Выступы – остры;Кое-где нанизаныСосны в белой мгле;Временем изгрызана,Башня на скале…К узким, мшистым келиямВзлезу по камням,К дряхлым подземелиям,Сводам и орлам.
II
СЕКУНДЫ ЖИЗНИ
«Вы тоже не раз замечали…»
Вы тоже не раз замечали,Есть как бы опушка у сна?Уж брезжут какие-то дали,Ясней очертания стали,Темь стала прозрачна, нежна..Редеет дремота, но где-тоЕще сновиденья видны,Вы ловите смысл их, ответы,Но блески сознанья, как светыКрадутся, ложатся на сны.Вы чуете, вот заиграют,Ворвутся, как песни, лучи,Но всё еще сказки витаютИ женщины снов моих таютНа самой опушке в ночи…
В БИБЛИОТЕКЕ
Откинусь. Строги и важны молчащиеИ книги и бюсты-мыслители.Как славно… Лампы, страницы шуршащиеИ тишь монастырской обители.Я вижу милые лица читающих,Серьезные, скромные, дельные,И слышу шепоты: «стон голодающих»,«Лассаль» и «исканья бесцельные».
«Я странную женщину знаю…»
Посв. Е.К.Щ.
Я странную женщину знаю.Душа ее – это мое:Я тайны ее понимаю,Лишь только взгляну на нее.Она несомненно прекрасна,Но кто ж получил ее «да»?И все говорят, что несчастна,И очень она уж горда,Что всё ее горе от скуки,Что просто она холодна,Но любят ее, ее руки,Духи ее trefle-incarnat.Но знаю я то, что в ней скверноИ чем она так хороша:Душа ее страшно безмерна,Такая большая душа…И этой душой она смелоВсю жизнь, сразу всю, обняла,А после в себя погляделаИ там уж души не нашла.
«В знакомой, привычной печали…»
В знакомой, привычной печали,Один, он давно уже жил.Над ним подшутили: сказали,Что кто-то к нему приходил.«Какая-то барышня были.Ушли, не сказав ничего»…Он думает… Нет, позабылиЗнакомые адрес его.Но что-то вдруг в нем загорелось,Мечтая, он странно стал ждать…Как жалко! Быть может, хотелосьКого-то ему приласкать…
МОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ В ВАЛААМСКОМ МОНАСТЫРЕ
Посвящается М. X. Б.
Могилу раннею весноюЯ – вольный, грустный, сам не свой,Нашел, бредя глухой, лесною,Давно заросшею тропой.И на плите, склонясь лениво,С трудом я разобрал едваНа ней зарубленные криво,Почти что стертые слова:«Раб Божий Варлаам, смиренный схимонах,Благочестивейший в сынах пустынножитель.В двадцать втором году, в младенческих летах,По воле Господа вступил в сию обитель.Подвижничал в трудах, посте и послушании,До старости радея неустанно.Семнадцать лет пребыл отшельником в молчанииНа острове Святого Иоанна».Я часто после, как влюбленный,Любил к плите той приходить,Мечтать, как жил здесь погребенный,И думать, как же надо жить…
ПУСТЯКИ
Уже в былое цепь уходит далеко,
Которую зовут воспоминаньем…
В. Брюсов
Внучка! Кинь в камин полено!Мерзнет дряхлая спина.Сядь-ка к деду на колено,Что ты, милая, грустна?Эх, в твои года, бывало,Грусть ко мне не западала.И с чего бы? Знай, салазки,Барабаны да коньки…Вот раздолье! Шутки, пляски…Ушибусь я – мама глазкиПоцелует: пустяки.Не вертись, голубка, слишком:Трудно деду-старику…Вырос, внучка, я и книжкамДал вскружить себе башку.Жили мы в крутую пору,Сколько жару было, спору…Хоть и были безбороды,Все мы были смельчаки…Чернышевский! Бокль! Свободы!Отсидел в тюрьме я годы…Впрочем, это – пустяки.Я с тюрьмы не изменился,Да разбила жизнь мечты.Я взгрустнул, да вдруг влюбилсяВ попрыгунью, вот как ты.Не бывать лукавей, крашеИ нежней моей Наташи…Как я плакал, как смеялся…Дни и ночи, ночи – дни,С нею я не расставался,А потом… потом стрелялся…Впрочем, это пустяки.Внучка! Надо баловницеСедину мне растрепать!Ну, тогда еще, в больнице,Помню, много стал читать.Года три я так учился…Тут уж в Канта я влюбился.Сколько знали мук, печалиОдиночества мои…Что за крылья вырастали!Сам писал… да не читали…Впрочем, это пустяки.Стал скучать, скитаться всюду,Много видел разных стран…Никогда не позабудуРим, Венецию, Милан…Помню, страстный, дикий, хмурый,Жил я лишь архитектурой.Вместе с готикой суровоВ высь летели сны мои…А Севилья, а Кордова!Деньги прожил… Право слово,Деньги вздор и пустяки.Нет, не спрячешь! Я заметил!Дай-ка трубочку мою.Так… Вернувшись, бабку встретилЯ покойную твою.Как она была красива…Как печальна, как правдива…Ты, мой друг, ее не знала;Годы жизни короткиБыли Анины… Хворала…Бедность нас тогда терзала…Впрочем, это пустяки.А потом один. Трудился,Только дочкой и дышал…Я с ней плакал, с ней молился,Книги с ней перечитал.Молодежь к нам приходила,Дочь студента полюбила…Ох, была она упряма,Всё не слушалась она.И опять случилась драма,Умерла в Якутске мама…Внучка, спишь ты? Внучка, а?
«Глубокой осенью я в парке…»
Глубокой осенью я в парке,Шуршавшем павшею листвой,Бродил без цели. Странно-яркийС земли я поднял лист сухой.Смотрел я долго. Он послушноЛежал в руке, спокоен, чист…Прелестный, тонкий, равнодушный,Усталый, яркий, мертвый лист.И чуждый всем, он мне казался,Таким понятным, и без силК нему припал я и ласкался,Как к той, которую любил.
ДЕВОЧКА ШЕСТНАДЦАТИ ЛЕТ
Я с нею об очень серьезномПодолгу любил говорить,О жизни, о будущем грозном,Как надо, не надо как жить.И мне доставалося больно,Что я-де живу низачем.Я раз улыбнулся невольно:«А сами живете вы чем?»Она мне так тихо сказала:«Я вас никуда не зову.Живу я своим – это мало…Своим, но хорошим живу».Сказав это, девочка сжалась,Поникла, замолкла, грустна…Я понял, она извинялась,Что не героиня она!
БРОДЯГА СВОБОДЫ
Есть у «свободы» бродяги,Вечные бури жиды…Полные хмурой отваги,Длинноволосы, седы,С юным огнем упований,С лозунгом на языке,В помнящем много собранийСтертом, глухом сюртуке,С заматерелою больюРыщут они по подполью.Их не разнежит природа,Женщина не обоймет;Речь их – «сознанье народа»,Вечно «народ» и «народ»…Вечно пуки прокламацийВ пазухе прячут своей,В черной толпе демонстрацийСлышен призыв их речей…В мысли их – время восстанья,Жизнь их – тюрьма и скитанья.Только заслышит, что где-тоГлухо оружьем звенятИ нищетою запетаПеснь роковых баррикад, –Юности друга с собою,Старый забрав чемодан,Едет к «последнему бою»Бывших боев ветеран,Строгий и чуждый сомненья,Едет на оклики пенья.В зареве страшных пожарищ,Чем в совещаньях, нужней,Он – неподкупный товарищ,Но не из крупных людей…Но он повсюду бывает:Встав над толпою на стул,Митингов он покрываетНеумолкающий гулИ «комитетом» амвонам,Власти грозит и законам.В конспиративной квартиреГод он, шутя, просидит;В Лондоне был он, в Сибири,Знает Париж и Мадрид.Верит в слова он «работа»,И «справедливость», и «честь»…Всё же несчастное что-то,Детское что-то в нем есть,В облике, в мыслях и в слове,В вечном «Е pur si muove»…Мальчиком в крепость и ссылкуСуд его приговорил.В кудрях припрятал он пилку,Прутья окна подпилил…Раненым спасся удачноНекогда он с баррикад,Двух провокаторов мрачноОн пристрелил, говорят…Бывшие в мае в КоммунеПомнят его на трибуне…Вечно без денег бедняга,Шутит еще над собой…Вот он, свободы бродяга,Вот он, бродяга, какой!Там его лягут останки,Где он мальчишкой стоял!Знал Гарибальди он, Бланки,Народовольцев он знал…Пал ему жребий жестокий:Он еще жив… одинокий…Смертны друзья; кто моложе,Тот к старику не пойдет…Любит он песнь молодежиСлушать, но сам не поет.Медленно пунш свой пригубит,Вспомнит былые года…«За революцию» любитВыпить бедняк иногда.И вспоминает, согбенный,Он о какой-то казненной…И вспоминает пожатьяГде-то в мансардах глухих,Где заговорщики-братьяЗалпом пистолей своихСворы жандармов встречали,Зорко беря на прицел…Многие там умирали,Как еще он уцелел,Как не подрезали годыВеру бродяги «свободы»?Где, одинок, умирая,Ласки захочешь и ты,Всё еще перебираяСтарой брошюры листы?Кто к твоей честной седине,Кто к твоей дряхлой щекеСклонит главу на чужбинеГде-нибудь на чердаке?Кто же подаст тебе воду,Кружку воды «за свободу»?Ты от родных затерялся,Имя свое потерял,Хоть и за всех ты сражался,Кто ты был… кто тебя знал?Твердым ты был в непогоды,К детям был ласков всегда…Гибнет бродяга «свободы»,Шапку долой, господа,Пред чудаком безответнымНа чердаке неприметном…
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА
Un peu de morale aprts un реu de poetique, cela va si bien!
Diderot. Les deux amis de Bourbonne
Со мной о прекрасной погодеБеседовал знатный старик.Он кровный был граф по природе,По службе ж он ленты достиг;Величье его и томленьеВсе нервы расстроили мне.Но знать он хотел мое мненье,Что думаю я о весне?«Весна, – отвечал я, – малюткаПрелестных пятнадцати лет;Ей нравится смелость и шутка,Но верности вовсе в ней нет.В ней чуешь – она развернется!Она вам, как птичка, поет,Поплачет, потом улыбнется,И вдруг вас водой обольет.Сбегать она любит по горкам,Со всеми кокетка она,Шныряет по разным задворкам,Боса и немножко грязна…Дочь плебса… И ей неизменнымОстанется демократизм!Но старым, седым и почтеннымДарит она лишь ревматизм»…Весьма не понравилось этоСановнику. Шамкая ртом,Вопрос он мне задал: «а лето?»И косо взглянул он притом.«За лето, – сказал я, – чиновныхЯ сто бюрократов отдам!Видали вы ясных и ровных,Ленивых, хозяйственных дам?Противна им всякая драма,По вкусу спокойствие, смех,И лето такая же дамаИ даже получше их всех.Она рождена буржуазкой:Хозяйка, и мать, и жена,Но знойной и томною ласкойБалует и нежит она.Смеясь, она варит варенье,Ребятам купаться велит,Когда же в ней лопнет терпенье,То громом матрона гремит.Потоками слезы льет вволю,Как скалкою, молнией бьет,А лишь прояснится, на волюОхотней стремится народ.Но трудно ужиться с ней старым:Их в пот она любит вогнатьИ солнечным может ударомОна подзатыльника дать!»Такими своими речамиВесьма старика я сердил.«А осень?» – сверкнувши глазами,Меня он упрямо спросил.«Ах, осень, – сказал я, – поэтаЕще молодая вдова.Всегда она в траур одета,Поникла ее голова…В мечтах ее жизни отрада,Печально ее бытиеИ к интеллигенции надоПричислить по праву ее.Какою-то мыслью больная,Она молчалива, нервна,И вечером бродит, рыдая,В старинных аллеях она…Ах, ей не дано рассмеяться,Ей грезится смерти покров.Но следует дряхлым боятьсяКоварных ее сквозняков!»Остался такою особойСтарик недоволен весьма,И он с нескрываемой злобойСпросил меня: «ну, а зима?»«О, я объясню вам и это!Зима, стану я утверждать –Графиня из высшего света,Рожденная, чтобы блистать,Алмазами хладно сверкаяИ в снежно-пушистом боа,Прекрасна она, ледяная,Но вовсе уж не буржуа.От плаз ее пристальных взоровВсем нам суждено застывать,И любит сплетенья узоровНа стеклах она рисовать.Всегда равнодушна, жестока,Она величаво-проста,За холод и гордость глубокоНе любит ее беднота,Но мальчик веселый к ней ходитИ любит графини мороз,А старцев за нос она водит,И сильно краснеет их нос!»«Молчите же! – вскрикнул советник. –Моя это, значит, жена!Вы, сударь, дурак или сплетникИль выпили много вина».Мы чуть не подралися даже,Но графа жена подошла,Шепнула мне: «там же, тогда же»,И мужа за нос отвела.