Не знает, что в будущем броситСудьба ему, что его ждет,Какие возможности носитВ себе – человеческий род.Мы слышали все предсказаньяПрошедших кровавых эпох:Мечты это или гаданья,Иль мелкие плутни жрецов.Ни хитрым вещаньям, ни страстнымСбываться, увы, не дано:Устами безумных несчастнымПророчится счастье давно…И пусть в роковые деяньяОни превращают мечты –Не сбудутся в жизни желанья,Нежданные будут плоды.Да, опытом люди богаты,Но лишь по низам пробегутТревоги глухие раскатыИ мести зарницы блеснут,Давно наболевшею злобойИз нор зарычит нищетаИ над городскою трущобойВзовьется, как знамя, мечта,Граждане сольются в потоки,Зашепчется чернь по угламИ гордые черни пророкиПроклятья пошлют богачам –Мы, те, что в сомненьях уснули,Набата услышавши вой,Возьмем себе ружья и пулиИ кинемся в черный прибой.Мы будем, смеясь над веками,Над смехом веков, под огнемВ бою упиваться словамиИ истиной их назовем.И будем мы гибнуть, и шпагиПред смертью друзьям отдавать,И хрипом последним к отвагеС камней мостовой призывать.И в счастии новом и жуткомИсчезнем, как выстрелов дым,Но, как при лобзаньи, рассудкомБезумия не оскверним.
«Хлесткий ветер совсем раздразнил океан…»
Хлесткий ветер совсем раздразнил океан;Он зловеще темнел, он сердито рычал,К самой ночи взбесился, завыл ураган,Вал за валом по морю погнал.Как фаланга в шеломах из пены, волнаШла на штурм, говоря, к берегам,И, ныряя из тучи, внезапно лунаРассыпалась по пенным верхам.Все не спят в деревушке, в домах рыбаков,Не заставить заснуть детвору:Не приметят сегодня, поди, маяковРыбаки, что ушли поутру.И рыбачка оставила ткацкий станок,На скале она ждет без конца…Ветер с худеньких плеч хочет сдернуть платок,Только слезы срывает с лица.И бежит, колыхаяся, пенистый рядС торжествующим ревом к ногам;Вот удар исступленный, и брызги летят,Слезы моря навстречу слезам.Но бесстрашно вперед шел на смену емуНовый злобный и бешеный вал,Нес зеленую, плотную к камням волнуИ с размаху ее расшибал.И остатки волны, и крутясь, и шипя,Подымая у берега муть,Уходили, опять приходили, кипя,Бить угрюмо молчавшую грудь.Эй, рыбачка, не плачь, вверь судьбу твою мне,Я на память платок твой возьму,Твой любезный ушел на дырявой ладье,Я на яхте поспею к нему.Любо по ветру посвисты мне раскидать,На растравленных шкотах пойду,Будет мачта скрипеть, будет парус трещать,Буду дико кричать в темноту.
«Прекрасно вдруг, средь множества уродцев…»
Прекрасно вдруг, средь множества уродцев.Найти лицо, которое серьезно.Склоняюсь я пред блеском полководцевГромивших мир рассудочно и грозно,И пред творцом великого закона –Гаммураби, Солоном и Периклом,И пред умом седого Соломона,Уставшим быть под вековечным циклом.Прекрасен бой – фаланга македонян,Пэан, гоплит иль римлянин триарий,Прекрасен вождь, когда идет в огонь он –Наполеон, Атилла, Цезарь, Марий…Прекрасен ум, не знающий боязни,Могучий мозг Ньютона, Гераклита,Но ярче мысль, когда она на казни,Герой страшней, когда уж всё разбито…О, воля здесь терзает исполина,Рыдая, мстя, а мысль остра, как жало…Мечта, рисуй!.. Вот пытка Гватмодзина,Бессильный взгляд больного Ганнибала.Рисуй! Париж и будто гул буруна,Гигант Дантон, грозящий небосводу,И палачу последний рев трибуна:«Но покажи мою главу народу!»Рисуй!.. Костер… Старуха, зажигая,Кладет дрова, и голос добрый, умныйЕй говорит: «о, простота святая»…Нет, мысль его была уже безумной.
1871-ый ГОД
Глухая улица и зарево пожара.И где-то частая ружейная пальба…За баррикадою четыре коммунара.Уже бесцельная, последняя борьба.Две бочки, омнибус, разрыта мостовая…А, слышно: далеко, но это к ним идут.Рабочий процедил, винтовку заряжая:«Конец. Но дети с них свое еще возьмут».С улыбкой журналист сказал ему:«Sapristi! Отчетливо своих не помню я детей.Мы в политическом сейчас заплатим вистеСвоею шкурою и скукою своей.Но, chute, зуавы там…» Впились в приклады пальцы.Угрюмо про себя всех буржуа браня,Апаш прицелился… «Э, жирные версальцы,Надпиленный свинец припрятан у меня…»«Мы, четверо, умрем. Но будет жив наш пятый!» –Сказала девушка с задумчивым лицом.Перестреляли их, всех четверых, солдаты,А знамя, «пятого», порвали сапогом.
НИМФЫ
Как вакханки, безумны и дики,Изумрудные волны летят,И смеются их быстрые лики,И на солнце их взгляды блестят…То не волны, то нимфы играют,То не пеной белеется вал,Это девичьи руки сверкаютДлинным всплеском у выступа скал.И когда до скалы хороводыЭтих нимф долетают чредой,То кидаются грудью на сводыИ бросаются в море спиной.И, лучистые брызги раскинув,Вдруг ныряют и в тьме глубиныВыгоняют глазастых дельфиновКувыркаться на скатах волны.Меж камней, и шумя и толкаясь,Пробираются нимфы толпойИ летят на просторе, бросаясьВ зазевавшихся чаек волной…Им отрадно в таинственных гротахПо подводным проходам бродить,Чтобы в гулко-звенящих пустотахСладкий страх темнотою будить.Нимфы любят греметь и швырятьсяЛегкокрылой рыбачьей ладьейИ на дне к рыбаку приласкатьсяСеребристой своей чешуей…Нимфы любят готовить из илаЛоже страсти для жителей гор,Но любовь их – коварство и сила,И желанья их – миг и простор.
К ВЕРШИНАМ
Посв. Е. К. Щ.
Мне хочется дойти. И путь мой – путь упорныхДо синих, девственных и мертвенных снегов,До пика гор, до острозубцев черных,Дойду один и без проводников.Впивался в камни я по пропастям бездоннымИ спал на глетчерах, на ненадежном льду,В снегу следы челом окровавленнымЯ оставлял. Но всё же я иду.И я дойду до них, вершин обледенелых.С когтями мой сапог и крепок мой ремень;Я не боюсь, я верю в силу смелыхИ с торжеством встречаю новый день.Лишь в пурпурных снегах восход объемлет новыйВ объятия меня, блестит мой дикий взор,Я рог беру, и хохот мой громовыйЗвенит в горах, и вторят духи гор.Но если снова вниз спущусь я в те долины,Где жалки все дела и царствует тоска –Я не скажу, что я достиг вершины,Я не возьму лаврового венка.Влюбленный, и немой, и гордый, и усталый,Я не скажу и ей, но взгляд ей скажет мой –В моих глазах она увидит алыйБлеск горных льдов, окрашенных зарей.А если в трещину на той вершине дальней,В глубокий глетчер я сквозь льдины упаду,То во дворец, искристый и хрустальный,Я во дворец загадок попаду.Там льдинки тонкие, как балдахин, застыли,Там в лабиринте зал, прелестных, белых зал,Бежит сонм фей средь эльфов снежной пылиИ гномы им устраивают бал.Полюбит приходить из сказочных излучинКо мне рой этих фей, но чаще всех одна…И я, в крови, безумен и измучен,Ей улыбнусь в объятьях льдов и сна.
МАРСЕЛЬЕЗА
Сперва – лишь смутный гул. Как будто зародилосьТяжелое… и боль… что, где – не разгадать…В бездонной глубине. Там что-то шевелилосьИ стало нарастать, сливаться, умолкать…Как будто злость веков, неясная, в сознаньеВдруг заворочалась, ища каких-то слов…Нет, я уж различал – глухой протест, страданье,Недоумение, роптание рабов.Но то, что скрыто им, то быть должно огромным…А гул всё ширился, всё делался сплошней,Но он не понимал, был по-мужицки темным,И долго-долго так… Лишь гул. Но тем страшней.И фраза где-то вдруг раздалась одиноко,Как медленный вопрос… Так: звуки всё растут,Но будто бы один задумался глубоко,Взглянул и проронил: Да что же это тут?И сразу говор встал: Да, да, мы тоже, тоже,Мы тоже думаем об этом, и давно!А голос одного еще подумал строжеИ как швырнет озёмь: Да скинем! Всё равно!На миг замолкло всё. Ведь все боялись словаИ ждали все его… И вот оно… Долой!Вдруг прокатился рев, а после цельный, снова,Еще ударил раз, безбрежный, громовой…А тенор первого, уж опьянев от крика,Звенит в истерике… А там-то гром и смех,Грегочет глубина, прорвалась, спорит дико,Берут оружие, и много, много всех…Они звенят, свистят, они уж не боятся,Они разрушат всё, им надо разрушать…Вот стали новые и новые вливаться…Нет, их никак теперь ничем не удержать.А, строятся уже, ровнее крик ответный…Он уж торжественен. Да, это весь народ,В колонны сомкнутый, восторженный, несметный,Народ, который встал и умирать идет.И нет уж первого, а говор развернулсяИ, слившись, ритмом шел и лозунг повторял…Ах, нет! Он крикнул вновь… Он, тенор, обернулсяИ бодро, молодо, так звонко закричал.И рявкнули в ответ на пламенные нотыБасы мильонами и стали грохотать…Я слушаю, нет, я… я вижу бой, высоты,Я с Марсельезой сам иду, чтоб умирать.
ЗАКОН
Fata volentem ducunt, nolentem irahum
Кто-то из стоиков
Онтогения – повторение филогении.
Гексли
Закон, как сталь солдат, для нас звучит жестоко:Ты чуешь в нем, что надо преклониться,Что беспощадно он за око вырвет око,Что он мечом скрепленная страница.Но мировой закон, веков необходимость,Ананкэ – рок, спокойствие – Нирвана,Которым чужды плач, прощенье и терпимость,Пугают всех; и жаждут все обмана.В числе их тезисов один – других жесточе,Закон глубин таинственного рода;Страшны, как у медуз, его тупые очи,И, глядя в них, не знаем, где свобода.И он, закон, гласит: мы только повторяемПуть прошлого; все чувства в быстрой сменеУж предначертаны; мы сами отстрадаемИ взыщется за нас в седьмом колене.Но нам, бунтовщикам, чья грубая породаВ себе «хочу» от Каина питает,Так всякий чужд закон, что и сама природаБездушием путь знания карает.
ТРУПЫ
Посв. Зинаиде Павловне Шапиевской
Меня в даль жизни потянулиМечты – доплыть иль пасть.Я спасся сам, но потонулиПравдивость, сила, страсть.Мертвы желанья и виденья.Лежат на берегуМоей души… Но погребеньяСвершить я не могу.Я знаю, песнею печальнойЯ в поздних, злых слезахНе брошу в сумрак погребальный,Но воскрешу тот прах.И уж не прежним, страстным роемВиденья обоймут:Меня обхватят трупы с воемИ, как лжеца, убьют.Я потерял в тревогах твердость,Мой меч упал, звеня…Поднимут злость его и гордость,Мой меч убьет меня!На берегу зияют трупы.Над ними нет креста.Убийцы – море и уступы –Прелестны, как мечта…
II
ВЛЮБЛЕННЫМ
Я знал его влюбленным нежно,
страстно, бешено, дерзко, скромно.
Гоголь
ВОСТОЧНАЯ ЛЕГЕНДА
Дочь Мухтара бен-АмунныВсех прелестнее девиц:Очи девы – трепет лунныйВ мраке спущенных ресниц,Взгляды девы сладки чары,Как прохлады свежей сень,Нежат пышные шальварыСтана девственного лень…А чадры прозрачной тканьюНе закрыть ланит огня,Как тумана колыханьюНе затмить сиянье дня…Много мудрости имеетБахр-Ходжа, мулла младой;Бай-Эддин смельчак посмеетВызвать всех на смертный бой.Бахр-Ходжа принес к Мухтару,Как калым за дочь, Коран;Бай-Эддин – пистолей паруИ дамасский ятаган.Только нищий не к МухтаруСнес калым свой, Ибрагим:Под тенистую чинаруСнес он слезы – свой калым.Но четвертый всех сильнее,Ростовщик Рахматулла;Стали все грозы темнее –Нищий, батырь и мулла.С первым проблеском рассвета,От безумия дрожа,Прыгнул в пропасть с минаретаТомный, страстный Бахр-Ходжа.С первым проблеском рассвета,На коне, в степи, один,Был сражен из пистолетаВ свалке батырь Бай-Эддин.И по пыли, на рассвете,Ибрагим шел, полный грез…Он у каждой пел мечетиИ ослеп от вечных слез.
ПРИНЦЕССА
На башне принцесса стояла,Глядела на даль-синеву;К ней рыцарь, не сдернув забрала,С дороги подъехал ко рву.И ей говорит неизвестный:«На всё для тебя я готов!»«Я требую, рыцарь прелестный,Сто отнятых в битве голов…»Стояла принцесса на башне,Глядела на луг под собой;Со стадом звенящим по пашнеПастух к ней идет молодой.И ей говорит на свирели:«Как ей я могу угодить?»«Мне надо не позже неделиСвирель золотую добыть…»Стояла на башне принцесса,Глядела, как стлался туман;Идет к ней из темного лесаРазбойник, лихой атаман.Взглянул он, веревку кидает,Взобрался по ней на карниз,Без спросу принцессу ласкаетИ с нею спускается вниз.Целуется с ним, бесшабашным,По чащам бежит она с нимК пещерам разбойничьим страшнымИ мшистым озерам лесным.Им машет головкой былинка,Им зелень густая поет…Кто знает, куда их тропинка,Лесная тропинка ведет…