Чтение онлайн

Исходя из этих соображений, мы должны будем остано­виться также еще на одной форме поведения, которая долж­на быть включена в эту группу, ибо человек имеет не только физические, связанные с организмом и идущие из организ­ма потребности. Не менее для него характерны и специфич­ны другие потребности — потребности, возникшие на основе его социального развития и связанные не столько с его фи­зическим организмом, сколько с усложненными условиями его психической жизни. Наиболее значительной и общеизве­стной среди них, наиболее характерной для человека являет­ся интеллектуальная потребность, любознательность со все­ми теми формами, которые она принимает на высших ступе­нях развития и которые в конечном счете переживаются в виде жажды знания. Не подлежит сомнению, что для удов­летворения этой потребности человек иногда бывает вынуж­ден развивать достаточно сложную активность. Во всяком случае, несомненно, что в инвентаре нашего поведения ак­тивность, возникающая на базе жажды знания, имеет доста­точно большой удельный вес. Внимательный глаз может вы­делить здесь две отличные друг от друга формы поведения.

Допустим, что я хочу понять что-либо. Здесь всегда есть возможность выбрать один из двух возможных путей. Можно обратиться к кому-нибудь с просьбой объяснить или осветить интересующий меня вопрос; разумеется тот, к кому я обращаюсь, может удовлетворить мою любознатель­ность, если он располагает нужными мне сведениями и мо­жет передать их мне. Активность моя в этом случае опреде­ляется, во-первых, тем, что я нахожу лицо, имеющее нужные мне сведения, и, во-вторых, тем, что я воспринимаю (слушаю или читаю) и приобретаю нужные мне сведения. Случаи ак­тивности подобного рода в нашей каждодневной практике очень часты: мы желаем знать, что происходит на свете, и ежедневно читаем газеты, мы стремимся к получению точ­ных сведений из той или иной области действительности и с этой целью читаем научные книги и отдельные исследования или, наконец, обращаемся к знакомым и близким, употреб­ляя вопросы «что» и «почему».

Но есть и иной путь: вместо получения от другого уже го­товых нужных мне сведений и удовлетворения таким обра­зом моей любознательности я пытаюсь своими силами до­быть эти знания. С этой целью я вынуждаю себя собственны­ми силами начать поиски или исследование и получаю знания не в готовом виде, а приобретаю их усилием собствен­ного разума. Этот вид активности — также нередкое явление в нашей жизни.

Возникает вопрос: с какой формой поведения мы имеем дело в этом случае? Исходя из нашего анализа поведения, очевидно, во-первых, что здесь налицо определенная потреб­ность (жажда знания) и, во-вторых, — акты субъекта, служа­щие цели непосредственного удовлетворения этой актуаль­ной потребности. А это все суть признаки, характеризующие и так называемое поведение потребления. Это обстоятель­ство позволяет сделать вывод, что в подобном случае мы име­ем дело с особой разновидностью потребления. Мы не видим принципиальной разницы между актами обыкновенного по­требления и актами любознательности. Специфичным для последних является лишь то, что ведущая роль возложена здесь не на физические, а на психические акты, в частности на интеллектуальные. Вот почему мы считаем неверным рас­сматривать стремление к удовлетворению любознательности в одной плоскости с обычными видами потребления (еда, питье и т. д.); более правильным будет отнести их к отдель­ной форме поведения, типологически аналогичной поведе­нию потребления и приближающейся к эстетическому — на­слаждению.

2. Второй основной формой актов экстерогенного поведе­ния является труд. Акты потребления, ухода и обслужива­ния иногда настолько осложняются, а труд иногда бывает столь простым по природе и содержанию, что стороннему на­блюдателю очень трудно, а иногда и просто невозможно от­личить их друг от друга. Пример: кто-то срубает в лесу дере­во и там же пытается перекинуть его через ручей. Что же — трудится он или занят самообслуживанием? На этот вопрос нельзя ответить до тех пор, пока, отступив от роли сторонне­го наблюдателя, мы не заглянем в «душу» субъекта. Предпо­ложим, что перед нами охотник, которому в лесу повстречал­ся ручей, через который он не смог никак перейти, найти же дичь он рассчитывает как раз но другую сторону ручья. Он срубает дерево и пытается перебросить его, чтобы перебрать­ся иа противоположный берег. У него сейчас определенная потребность, являющаяся в настоящий момент для него ак­туальной: ему надо перейти на другую сторону, и это застав­ляет его действовать указанным образом. Он вовсе не ставит себе цели возвратиться указанным путем или же использо­вать когда-либо в другой раз этот импровизированный мост. Перекинул мостик и перешел на другой берег — вот и все! После этого сделанный им мост как мост для него уже не су­ществует, он потерял все свое значение. Никто не скажет в данном случае, что наш субъект трудился. Все, вероятно, бу­дут согласны в том, что здесь скорее самообслуживание, чем акт труда.

Однако положение тотчас же изменится, как только мы допустим, что указанный субъект действует не только под импульсом своей актуальной потребности, но и в силу наме­рения соорудить нечто такое, что всегда, а не только в насто­ящий момент могло бы представлять определенную цен­ность. В этом случае перекинутое через ручей дерево освобо­дилось бы от нитей актуальной потребности субъекта, от всей конкретности данной ситуации и превратилось бы для него в реализацию определенной идеи, определенного понятия — понятия моста. Переброшенное через ручей дерево с этого момента в данном случае приобрело бы, так сказать, сверхсубъектное и сверхвременное значение; активация сил субъ­екта вызывалась бы не голым импульсом актуальной потреб­ности, а намерением создать произведение, имеющее объек­тивную ценность.

Само собой разумеется, что в этом случае разговор о по­треблении, уходе или обслуживании был бы лишен всякого основания. Несомненно, что здесь мы имели бы дело с бес­спорным фактом труда.

Следовательно, трудовое поведение характеризуется тем, что оно принципиально происходит помимо импульса акту­альной потребности субъекта, и во всяком случае ценность, которая создается в этом процессе, выходит за пределы обу­словленности этой конкретной потребностью: труд произво­дит продукт, содержащий объективный смысл, объективное значение. Следовательно, он свойствен только существу, име­ющему идею этой объективной значимости, существу, могу­щему перешагнуть за пределы конкретной данности и обла­дающему силой постижения смысла, заключенного в ней; ко­роче говоря, труд возможен для существа, которое обладает способностью понятийного мышления.

Но было бы ошибкой полагать, будто намерение созидать объект, т. е. произведение, имеющее «сверхсубъектное» и «сверхвременное» значение, составляет признак, характери­зующий только трудовое поведение. Ниже мы поведем речь о таких формах поведения, к которым хотя и совсем не при­ложимо название «труд», однако указанный признак мы встретим и у них. Характерным для труда является и то, что он всегда связан с какой-нибудь потребностью, поскольку ценность, созданная в этом процессе, служит всегда цели удовлетворения какой-либо потребности. Отличие в этом от­ношении от форм поведения потребления, ухода и обслужи­вания состоит только в том, что здесь импульсом поведения служит вот эта определенная, конкретная, актуальная для настоящего момента потребность, тогда как в случае труда такую функцию выполняет идея или понятие потребности. В этом смысле мы вправе были бы утверждать, что акты по­требления, ухода и обслуживания являются актами, вплетен­ными в сеть всегда конкретной, всегда индивидуальной опре­деленной потребности, тогда как труд содержит акты более отвлеченные, свободные от пут индивидуально определен­ной потребности.

Но если все это так, тогда понятно, что и потребление, и уход, и в принципе также и акты обслуживания строятся на основе инстинктивных тенденций, в то время как труд по су­ществу своему предполагает уровень волевого развития: пер­вые определены инстинктом (Trieb), вторые — волей.

Отсюда само собой следует, что труд подразумевает нали­чие и соучастие социальной среды и социального опыта, так как идея объективной значимости, понятийное мышление и воля являются формами активности, возникшими только на почве социальных условий. Находящийся на необитаемом острове и лишенный социальной среды Робинзон Крузо лишь отчасти может считаться трудящимся существом, по­скольку он все же был мыслящим, волевым и вооруженным социальным опытом человеком.

Совершенно излишне говорить о труде где-либо в царстве животного мира. Специфику животного прежде всего состав­ляют акты потребления и, наряду с ними, элементы ухода и обслуживания. Однако на это могут возразить, приведя в ка­честве примера постройку птицами гнезд, т. е. создание ими произведений, представляющих определенную ценность и, следовательно, говорящих о наличии у птиц труда. Для сто­роннего наблюдателя это именно так и есть. Однако доста­точно присмотреться к внутренней стороне этого «труда», как сейчас же станет очевидным, что говорить здесь о труде абсолютно неверно. Еще Марксом, как известно, было отме­чено, что животное, часто даже в наиболее сложных актах своего поведения, ограничено инстинктом, тогда как человек руководствуется созданной заранее идеей и реализует ее при помощи труда.

Но, помимо этого, гнездо для животного имеет значение только в контексте определенной индивидуальной потребно­сти и в определенных временных пределах; при постройке гнезда животное руководствуется только импульсом акту­альной и в данный момент испытываемой им потребности, а не идеей своей потребности, не тем, что гнездо может ему по­надобиться и в будущем или может пригодиться кому-нибудь другому, поскольку такую же потребность имеют и все другие подобные животные. Животное не имеет вообще ни идеи потребности, ни идеи о другом, ни идеи времени — оно живет в практической действительности, и последняя толь­ко постольку существует для него, поскольку она связана с его актуальной потребностью. Объективная действительность как объективная ценность ему не известна. Поэтому-то и неудивительно, что оно не имеет представления ни о про­шлом и ни о будущем в особенности. Понятно, что при таких условиях гнездо для него включено только в контекст акту­альной потребности и вне нее оно так же нейтрально, так же нереально, как и все остальное вокруг него в этом обширном мире, что не участвует в процессе удовлетворения его потреб­ности и что практически для него инактивно.

Таким образом, постройка гнезда есть скорее акт обслу­живания, тесно связанный с потреблением, чем труд.

То же следует сказать о белке, заготовляющей на зиму пропитание. Создается впечатление, будто животное руко­водствуется не актуальной потребностью, а идеей будущей потребности; как известно, белка не поедает всего того, что она добывает, собирая и сохраняя часть к зиме. Несмотря на внешнее сходство этого поведения животного с поведением, осуществляющимся на основе идеи будущего, в действитель­ности оно не столь уж многим отличается от обычного жи­вотного поведения. Что белка не руководствуется идеей бу­дущего, что собранные ею орешки, которыми она будет пользоваться зимой, в действительности не означают запаса, это очевидно из того лишенного всякого смысла поведения, которое можно наблюдать у белки, находящейся в неволе, в комнате человека: она и здесь действует так, как будто соби­рает орешки, несмотря на всю бессмысленность этого пове­дения.