Чтение онлайн

— Чего?

— Что стены сомкнутся. И он перестанет чувствовать вину.

Норта вдруг резко, судорожно выдохнула, будто её ударили под дых.

— Ты злишься на него, — сказала она, — ты злишься, потому что он сдался.

— Я злюсь, — медленно, с усилием выговорила Нора, — потому что я узнаю в нём себя. Свои годы в чёрной пустоте, когда я ждала, что кто-то и что-то решит за меня. Свою трусость, свою веру в то, что если сидеть тихо и не дёргаться, боль уйдёт сама.

Медальон на груди Норты запульсировал слабым, тревожным светом.

— Она не уходит, — сказала Норта.

— Никогда, — эхом отозвалась Нора.

Тишина длилась долго. Потом Нора продолжила, и голос её звучал тише, сдавленнее:

— Однажды он всё же подошёл к двери. Не чтобы выйти, а чтобы просто коснуться ручки. И за ней не было лестничной клетки. Там была белая пустота. Бесконечная, беззвучная, бездна без дна и без стен, а прямо перед ним, в этой пустоте, парила его собственная дверь. А за ней — кабинет. Это теперь были последние квадратные метры жизни.

— И? — с нетерпением поторопила Норта.

— И он стоял на пороге. Между клеткой, которая вот-вот раздавит его, и пустотой, в которой нет ориентиров, нет опоры, нет возврата. И вдруг он вспомнил не смерть напарника, не скользкие камни, не тогдашний холод и не свой паралич. Он вспомнил пронизывающий ветер в горах, запах хвои. Как они с Борисом сидели на краю обрыва, пили чай из жестяных кружек, и Борис смеялся над его вечным ворчанием, что карты никогда не бывают точными. "Это потому, что мир живой, Марк. Живое нельзя разлиновать на квадраты".

— И он шагнул, — прошептала, догадавшись, Норта.

— И он шагнул.

— В пустоту?

— В неизвестность, — голос Элеоноры дрогнул, но она не заплакала, — дверь за ним исчезла, будто её никогда не было.

— И это... это хороший конец? — спросила Норта. — Он же погиб?

— Я не знаю, — честно ответила Нора, — я не знаю, что там, за белой пустотой. Может быть, смерть, а может быть, новые горы, которые он будет картографировать, пока не научится принимать их такими, какие они есть — без сетки координат, без масштаба, без легенды. Может быть, Борис ждёт его там с горячим чаем. Я не знаю...

Она замолчала.

— Я только знаю, что он перестал ждать, когда стены сомкнутся. Он выбрал движение. Даже если ценой движения стала гибель всего, что он считал собой.

Норта долго молчала. Ветви дерева, на котором она висела, тихо поскрипывали — или это скрипели её собственные кости, уставшие от неподвижности.

— Это ужасно! — всхлипнула Норта, — и так созвучно нашей туманной пустоте! Это Повешенный, да? Наказание, страх, отчаяние!

— Не совсем, я загадала Младший Аркан. Это Перевёрнутая Восьмёрка Мечей: внутренняя тюрьма, герой, запертый в ловушке собственной психики.

— То есть, в перевёрнутой Восьмёрке Мечей тюремщик — ты сам? — история встревожила Норту, её мозг судорожно искал выхода из её неудобного положения. — А когда он шагнул... это стало прямой Восьмёркой?

— Не думаю, — Нора вдруг усмехнулась, устало и почти тепло, — может, он просто выпал из колоды? Перестал быть картой. Стал... человеком.

— А я? — Норта, наконец, правильно поняла посыл истории. — Я сейчас кто? Перевёрнутый Шут, который боится прыгнуть? Или Прямой Повешенный, который выбрал висеть, потому что так безопаснее?

— Ты та, кто задаёт эти вопросы, — ответила Нора, — а значит, ты уже не висишь. Ты ищешь опору там, где её нет. Это и есть первый шаг.

— Скорее двенадцатый, — поправила Норта, — первый был, когда я взяла колоду.

— Тогда, — голос Звёздочки был совсем тихим, почти нежным, — может, хватит считать шаги? Просто сделай следующий.

Норта закрыла глаза. Под веками теперь был не туман. Под веками была та белая пустота, парящая дверь, силуэт старика на пороге, который вдруг перестал быть стариком и стал просто человеком, уставшим от собственного страха.

Она открыла глаза.

— Нора, ты же умерла в своём мире, а вот теперь снова живая.

— Ну, по сравнению с Бубликовым, — непонятно ответила Элеонора.

— Ты права, мне надо упасть и будь, что будет. Разве не это девиз Шута? — сказала наша Подвешенная Шутиха, — но если у меня не выйдет, ты будешь должна мне вторую историю. Про кого-нибудь, у кого ничего не получилось...

— Договорились, — отозвалась Элеонора, — у меня есть отличная зарисовка про одного альпиниста, который забыл верёвку, зато взял с собой бутерброды.

— Это правда?

— Нет. Но я придумаю.

Норта улыбнулась. Впервые за всё время, проведённое в этом болоте, улыбнулась по-настоящему. И вода под ней дрогнула, послушно, как струна. Верёвка натянулась до предела.

Боль вернулась, оглушительная, реальная. Но вместе с ней вернулось и новое знание. Норта больше не висела пассивно, она раскачивалась. И с каждым взмахом тёмная точка в воде становилась чётче. Это был не просто ил. Это был проход, воронка, портал.

Верёвка на её ноге горела, но уже не жгла. Она пела тонкую, вибрирующую ноту.

В последнем, самом широком взмахе, когда её тело стало почти параллельно водной глади, она увидела своё отражение в зелёной мути. Своё перевёрнутое лицо. И улыбнулась ему.

— Я принимаю, — прошептала она. И перерезала внутренним усилием не верёвку, а свой страх перед падением. Верёвка в тот же миг исчезла. Она полетела вниз, в тёмный глаз болота.

Вода, на удивление, не была холодной. Она была плотной, как масло, и беззвучной, она обволакивала, затягивала глубже. Свет зелёного неба остался где-то наверху, сужаясь в точку. Вокруг воцарилась абсолютная, беспросветная тьма.

Падение длилось вечность. И закончилось оно не ударом. Оно закончилось тишиной после долгого звона в ушах. И ощущением твёрдой, холодной земли под спиной.

Норта открыла глаза. Она лежала на спине. Над ней было не зелёное болото, а небо, похожее на низкий, серый, безликий потолок. Воздух пах остывшим пеплом и высохшими костями. Где-то вдали, нарушая гнетущую тишину, мерно стучали копыта одинокой лошади.

Она подняла руку перед лицом. Это была её рука, но в этом мертвенном свете кожа казалась полупрозрачной, будто отблёскивала последнее воспоминание о жизни.