Чтение онлайн

Тут можно наблюдать весьма странный пример того, с какой силою привычка укореняется в людях и становится второй натурой. Работая на серебряном руднике, человек знает, что из-за вредных испарений проживет не больше сорока лет, а то и меньше, — и при этом ему известно, что в нескольких шагах от рудника, у подножия тех же самых гор люди в добром здравии доживают до шестидесяти и даже семидесяти лет. И несмотря на это, рудокопы, сызмала к этому притерпевшиеся, с легким сердцем трудятся, добывая серебро, точно так же как в Мейсене трудятся мастера, изготавливая фарфор. Нужно, однако же, сказать, что привычка поддерживается политикой. Горнорабочие Фрейберга пользуются широчайшими привилегиями и почестями, совсем как каноники в Кёльне или Майнце. [356]

Отмечают и еще одну любопытную особенность рудников: все грозы, обрушивающиеся на Саксонию, происходят из этих мест, они отсюда как бы выныривают. Горы Фрейберга расположены южнее Дрездена и Лейпцига, но таким образом, что оказываются почти к зюйд-весту по отношению к первому и к зюйд-осту по отношению ко второму, если позволительно и на суше употребить морские термины. Лейпциг лежит в красивой долине, и его окружают сады в голландском стиле. Я нанес тут визит господину Маскову, [357] знатоку гражданского права, этой главной германской науки, человеку очень уважаемому, главным образом за то, что он умело поддерживает равновесие между курфюрстами и императором. Он сдержан, обладает учтивыми манерами, образован — достаточно сказать, что Горация он знает не хуже любого англичанина. В доме другого лейпцигского ученого я видел музей морских раковин, самых редких, какие только бывают. Есть там и «нотный лист», и «адмиралы», и «нептунов ночной колпак». Многое дал бы я, чтобы вспомнить название еще одной раковины, которую я там видел, необыкновенно изящной, тонких очертаний, буквально окруженной сиянием: стоит она, как мне сказали, больше ста золотых дукатов, [358] и ценится не меньше, чем «восточная лестница» или монеты Пискиния Нигра и Отона, [359] хранящиеся в других подобных музеях.

Из Лейпцига наш путь лежал в укрепленный замок короля прусского, знаменитый Потсдам. [360] Там размещен тот самый полк, где служат солдаты, которых благодаря их росту можно назвать цветом человеческой расы. Этих исполинов, включая сверхштатных служащих, там до четырех тысяч — всех вероисповеданий и национальностей. Тем не менее никаких раздоров между ними не возникает. Там найден способ сделать так, что они состязаются между собою лишь в том, кто лучше выполнит воинские экзерциции и построения. Когда глядишь, как они проделывают их, кажется, будто через увеличительную многогранную призму смотришь на одного-единственного солдата — так соблюдается ритм и столь безупречно исполнение. Говорят, что они слишком заняты мелочами, эффектными во время смотра, но бесполезными в битве. Муштру эту ввел принц Ангальтский, который так блеснул в битве при Турине. [361] Вышеназванный полк постоянно находится под присмотром своего покровителя. [362] Он, собственно, и есть полковник и так себя именует; даже сказал нам, что обедать мы будем не за королевским столом, а за столом полковника, который находится при своем полку. Полк большей частью и занимает его мысли; ради полка он даже совершает чрезмерные траты. Как когда-то в Англии не жалели многих гиней ради лишнего полудюйма полей в редкой книге или гравюре, так и тут безоглядно тратят десять, а то и двадцать тысяч талеров, [363] чтобы заполучить солдата ростом в лишнюю пядь [364] или две. Самым роскошным «инфолио», имеющимся в Потсдаме, является некий Кайтланд, он семи с половиною футов ростом и «напечатали» его толи в Дублине, то ли еще в какой-то ирландской «типографии» в тысяча семьсот шестнадцатом году. В общем, этот полк — отрада короля: монарх и в дождь, и в вёдро каждое утро производит развод караула и при этом никогда не «nimis longo satiatus ludo». [365] Тогда же он дает аудиенции и допускает к своей особе иностранных гостей. В связи с этим кто-то сказал, что пол его приемной — земля, а потолок — небо. Подобно тому как в некоторых странах для продажи выводят породы все более мелких собачек, здесь укрупняют людскую породу для солдатской службы. Ради этого в жены потсдамским гигантам предназначают самых рослых женщин: их, я бы сказал, отлавливают по всему королевству, составляя затем соответствующие пары. Стоит девице оказаться на пядь выше обычного, и сам король выделяет ей приданое.

Кроме этого гвардейского полка, у него есть еще семьдесят с чем-то тысяч солдат; все они хотя и не столь велики ростом, но красавцы отменные и при этом кажутся оттиснутыми по единому образцу. Арсеналы Штеттина, Магдебурга, Везеля, самые главные королевские крепости, в том числе и крепость столичная, снабжены отличнейшей артиллерией, отменно укомплектованной. Тягловые лошади под лафеты тоже отборные; они заранее подготовлены и распределены по провинциям, где отнюдь не простаивают без дела и постоянно готовы сменить работы во славу Цереры [366] на труды во славу Марса. Король в любой момент может снарядить и отправить на границу снабженную всем необходимым армию в пятьдесят тысяч штыков, проворнее, нежели итальянский импресарио сумеет соорудить очередную оперную постановку.

Король прусский явился подлинным реформатором своей страны, [367] наподобие какого-нибудь аббата, который, оторвав своих монахов от удобств городской жизни, отправляет их в поля мотыжить землю. Под властью Фридриха, его отца, страна предавалась роскоши и празднествам, [368] он же захотел видеть ее спартанской. Росчерком своего железного пера он упразднил все бесполезные должности, в том числе и придворные; он полагает, что роскошь вредна в стране, где денег мало и не очень много промышленности; что без многочисленной, хорошо обученной и лично ему подчиняющейся армии никакого короля не будут в должной мере уважать дома и отличать за границей. Сам он добился и того и другого. Все державы хотели бы иметь Фридриха Вильгельма своим союзником, и ни один подданный, в каких бы чинах он ни состоял, не хотел бы перед ним оплошать даже в самой малости.

Хотя армия является первейшей заботой монарха и о солдате он думает непрестанно и упорно, мысли о военном деле не мешают ему заниматься и другими предметами. Его финансовое хозяйство регулируется точнейшими экономическими предписаниями. Много толков ходит о его казначействе: в политическом теле застоялись соки, сетуют купцы; деньги уходят на армию, на государственные нужды, на обеспечение солдат. А в обширнейшей зале берлинского дворца можно увидеть плоды увеличения казны — дорогие кресла, затейливые люстры, серебряные балюстрады. Тут любая вещь, можно сказать, серебряная, как было когда-то во дворцах мексиканских царей. [369] Пруссию и Литву, [370] страны, опустошенные чумой, которыми король теперь владеет, он заново населил, отправив туда целые колонии беженцев из католических областей Германии, где протестанты стеснены в отправлении своих обрядов. Кроме того, у себя на севере он вывел такие породы лошадей, которые уже высоко ценятся. Он отстроил почти весь Потсдам; там есть храм, посвященный солдатам, где можно видеть его собственную гробницу, по бокам которой стоят статуи Марса и Беллоны, [371] божеств, уже давно изгнанных из прочих храмов. Он расширил Берлин, даже до чрезмерности, прибавив к нему вторую половину, которая называется его именем — Вильгельмштадт. [372] Дома, по правде говоря, там не так дороги и не столь заселены, как на лондонской Ганноверской площади. «Я, — утверждает король, — готовлю гнезда; когда-нибудь туда прилетят птицы и начнут выводить птенцов». Как жаль, что этот властелин не имел в своем распоряжении какого-нибудь Палладио! Впрочем, и у царя Петра такого архитектора под рукой не оказалось. Да и покойный король сардинский, [373] застроивший немалую часть своего Турина, раздобыл в качестве архитектора всего лишь Джовару. [374]

Не в последнюю очередь Фридрих Вильгельм уделяет внимание и сельскому хозяйству. Совершенно таким же образом, как царь Петр посылал своих дворян за границу учиться вежливому обхождению и мореходному искусству, немецкий монарх посылает людей в деревню, чтобы они там учились добывать плоды земли. Он, по правде говоря, очень продвинул эту науку, самую важную из всех. И немудрено: кроме того, что земля кормит его солдат, он в качестве дворянина-помещика и сам является собственником крупных земельных угодий в своем королевстве, столь распыленном по географической карте. [375] Вы знаете, милорд, что гугеноты, бежавшие из Франции, [376] принесли свои ремесла и мануфактуры также и в Берлин. Искусство выплавки и обработки стали доведено здесь до очень высокого уровня, также и производство тканей, в особенности синих; эти ткани здесь очень хороши. Король подобные мануфактуры весьма поощряет. По примеру вашей Елизаветы он под страхом тяжелейшего наказания запретил вывоз шерсти из страны. [377] Кроме того, он велел устроить большой склад, откуда шерсть выдается бедным рабочим, у которых нет денег на ее покупку; те потом отрабатывают взятое. До того как Фридрих Вильгельм предоставил убежище в Кёнигсберге королю Станиславу, [378] он был чуть ли не основным поставщиком тканей в Россию, но затем главную роль в этой торговле стали играть соотечественники Станислава.

Что же мне сказать, милорд, о сыне Его Величества, столь приверженном музам? [379] Мы провели в его дворце в Рейнсберге [380] много дней, которые мне показались несколькими часами. Тут явились нам его личные достоинства. Когда он взойдет на престол, мир будет восхищен его монаршими доблестями. И есть большие основания полагать, что людей незаурядных он будет отыскивать с точно таким же пылом, с каким король, его отец, отыскивает людей незаурядного роста.

Из Рейнсберга, расположенного неподалеку от Ферберллина, [381] где в 1675 году произошла памятная битва между «великим курфюрстом» и шведами, [382] мы отправились в Гамбург. Местность, по которой мы проехали, была сплошь песчаной, вроде той, что нам встретилась после выезда из Данцига. Гамбург, который при основании своем был не чем иным, как фортом, воздвигнутым Карлом Великим для защиты от северных варваров, [383] сейчас является для Германии тем, чем был когда-то Аугсбург, [384] то есть ярмаркой индийских и вообще восточных товаров, которые теперь привозят в Европу англичане и голландцы, точно так же, как некогда венецианцы. Но стоит ли мне заводить разговор с англичанином о Гамбурге, который англичанами полон и в придачу расположен, можно сказать, в нескольких милях от Лондона, если учитывать нынешние успехи мореплавания? Сказать ли, что город этот весьма богат, что в море у него примерно триста торговых судов и один военный корабль; что он принимает деятельное участие в китовом промысле; что он оживленно торгует с Португалией и Испанией и что здесь складируются ткани, которые в огромных количествах вывозятся из Силезии [385] в Америку? Нет уж, лучше я скажу Вам, что здесь нас уже некоторое время ожидает наш собственный корабль, который должен был, по распоряжению лорда Балтимора, выйдя из Данцига, обогнуть Данию и принять нас в Гамбурге на борт. Скажу больше — мне прямо-таки не терпится сесть на этот корабль, и я уже молюсь, чтобы при отплытии дул восхитительный восточный ветер, столь нелюбимый вашими соотечественниками и столь приятный сегодня мне: он очень скоро доставит меня в Сент-Джеймс, прямо к Вам. И сдается мне, я могу рассчитывать, милорд, что в уютнейшем Вашем парке

Господину маркизу Шипьоне Маффеи, [387]

в Вероне.

Берлин, 27 августа 1750 г.

Английская торговля с Персией через Россию и Каспийское море, вызвавшая столько толков как в мире торговом, так и в политическом, еще только зарождалась в ту пору, когда я побывал в Петербурге, — и, таким образом, я думал, что смогу удовлетворить Ваше любопытство лишь в части, касающейся ее начального этапа, припомнив слышанное тогда. Но недавно здесь, в Берлине, на несколько дней задержался один англичанин, [388] принимавший в этой торговле деятельное участие, что и позволяет мне осведомить Вас относительно ее подъема и плачевного конца, то есть полностью утолить Вашу жажду знаний. Еще и поэтому так полезно пребывание в стране, где ум путешественника увлечен множеством редкостей, из которых самая замечательная — не человек, возведенный в королевское достоинство, а король, который прежде всего человек. [389]

Англичане, чуть ли не сразу после того как в царствование знаменитого Иоанна Васильевича [390] открыли для себя порт Архангельска и положили начало торговле с Россией, обратили внимание на Каспий. Поскольку это море расположено между Россией и Персией, они возлагали на него большие надежды, а еще большие — на Волгу, которая, протекая через значительную часть России, за Астраханью впадает в Каспий, и в которой они видели более легкий и короткий путь в Персию, чем тот, которым, огибая Африку и часть Азии, португальцы, владевшие тогда Индией, [391] достигали Ормузского пролива. [392] К тому же северная часть Персии, которую омывает Каспий, для торговых сношений гораздо важнее южной. Здесь, в Ширванской, Мазандеранской и в особенности Гилянской провинциях (последняя — не что иное, как древняя Гиркания), [393] делают самые роскошные персидские шелка, славящиеся по всему Востоку. На основе местного сырья англичане хотели создать в Персии текстильные фабрики; точно так же свою, английскую, шерсть они поначалу отправляли во Фландрию, а потом завели там собственные предприятия, которые ныне процветают. Для осуществления этих замыслов предпринимались разные шаги, и столь успешные, что сам Туан не счел возможным в своей «Истории» обойти их молчанием. [394] Но в ту пору только что одержанные на юге государства победы русских над татарами еще не были решающими, да и сама торговля англичан не набрала еще такой силы, чтобы можно было привести к доброму завершению столь обширный и сложный план.