Чтение онлайн

Напротив, граф Миних, вызванный из армии для консультаций, желал только одного — чтобы его имя звучало как можно громче; война придавала ему вес и значение, поэтому-то он всячески высказывался за нее. Он утверждал, что тот, кто дожидается стечения благоприятных обстоятельств, никогда не отважится ни на какую военную операцию; ни к чему ждать у моря погоды — напротив, нынче как раз и предоставляется благоприятный случай. Турецкая империя сейчас в упадке из-за вероломства паши Вавилонского [293] и из-за смут в Египте. [294] Казна ее почти пуста, и страна не сможет воевать без введения огромных поборов, которые ее истощат, а также и настроят население против правительства. Цвет турецкой регулярной армии уже истреблен персами; азиаты же от природы изнежены и с трудом поддаются солдатской муштре. Как бы ни были многочисленны турецкие войска, силы их все равно будут отвлечены немцами, которые уже готовятся к встрече с ними. А ежели немцы надеются на благоприятный исход, то почему бы не надеяться на него и России? Не следует слушать тех, кто необдуманно считает, будто с татарами можно замириться, если силой оружия не заставить турок, от которых татары зависят, заключить мир, почетный для империи. Государям надлежит не спускать оскорблений, дабы никому не пришло в голову, что их можно оскорблять и впредь. При этом следует думать не о том, как ответить на мелкие обиды, нанесенные татарами, а о том, как стереть тяжкий и незабываемый позор Прутского мирного трактата, избавиться от этого кадиумского ярма, навязанного русским. [295] В тот раз империю спасла женщина, и теперь другой женщине, наследнице как державы, так и доблестей царя Петра, [296] в самый раз отомстить за тот давний позор. На гребне успехов минувшего лета она легко могла бы, дав Польше короля и продемонстрировав свои войска на Рейне, воплотить великий план этого русского гения и овладеть наконец Крымом, основной житницей Константинополя. Потом завести флот на Эвксинском море, а если фортуна не отвернется, то — кто знает, не появится ли возможность выставить турок и из Европы, и из столицы империи греков? Греки-то ведь смотрят на русскую царицу как на истинного своего вождя, обращаются к ней душою, призывают ее и лишь одного просят — позволения сражаться под ее знаменами.

Царице пришелся по душе смелый совет Миниха, которому придавали вес успехи в Крыму и Данциге; [297] было решено пойти на дальнейшее сближение с австрийцами и продолжать войну с еще большим рвением.

Однако же и мирные переговоры не прерывались, и пока обсуждали, где именно приличествует созвать конгресс, который потом без всяких результатов состоялся в польском городе Немиров, [298] австрийцы объявились в Боснии, Сербии, Валахии и Молдавии — и туркам была объявлена война. Австрийцы после заключения мира между персами и турками почуяли опасность для Священной Римской империи и, намекая уж не знаю на какие пункты, касающиеся паломничества в Мекку и религии вообще, стали кричать о том, что христианский мир погибнет, если примирятся между собою последователи Омара и Али, [299] ибо тогда магометанство станет единым. Этому же надлежит противиться немедля и всеми силами.

Граф Миних в новом году задумал предпринять военную кампанию серьезнее прошлогодней; такой кампанией явилась осада Очакова, [300] в котором засело двадцать с чем-то тысяч турок, снабженных всем необходимым для обороны. Дабы атаковать крепость со стороны моря и что-то противопоставить галерам (которые турки здесь обыкновенно держат для того, чтобы препятствовать казакам спускаться вниз по реке на маленьких судах и опустошать черноморские берега), на Днепре, берущем начало в России и омывающем земли Украины, был построен невеликий по числу флот. Но поскольку корабли и баркасы строились выше порогов, где вода на большом протяжении стремится к устью реки через огромные камни, пришлось делать эти суда плоскодонными, и в море они большой пользы не принесли.

Куда более внушительным оказался флот, который в этом году снарядили на Дону. Он должен был противостоять турецкому флоту на Черном море и поддерживать действия Ласси, который собирался войти в Крым, чтобы отвлечь татар и содействовать Миниху, штурмовавшему Очаков. В разгар весны Миних двинулся маршем с Украины во главе войска в шестьдесят или семьдесят тысяч человек, за которым тащился огромный обоз провианта и пушек, да две тысячи верблюдов в придачу, навьюченных снаряжением и палатками. Разделившись на три отряда, эта армия прошла по трем мостам через Днепр. Один из мостов находился у Переволочны; [301] именно здесь через Днепр переправился Карл XII, когда после Полтавской битвы искал укрытия в Бендерах. Мост этот был более чем в пятьсот туазов [302] длиной и покоился на ста двадцати восьми лодках. Когда после перехода через Днепр армия соединилась, Миних, насколько то было возможно, ускорил марш, чтобы воспрепятствовать подходу подкрепления, которое как по морю, так и по суше направлял в Очаков везир, ставший лагерем на Дунае. Беспрепятственно перейдя также и Буг, Миних в конце июня вышел к крепости.

Штурм обширной укрепленной линии перед Очаковом, защищаемой большим количеством турок, зримо показал, что может сделать солдатская выучка, а взятие самой крепости — чего стоит фортуна. Русские атаковали укрепления трижды: дважды понесли большие потери, а на третий обратили неприятеля в бегство. Крепость же они атаковали с самой неприступной стороны, не проведя должной рекогносцировки, не имея плана крепости, не располагая ни фашинами, ни габионами, [303] ни другими осадными приспособлениями; все было погружено на корабли, а те прибыли только через две недели после сдачи крепости. Причиной же сдачи явилась русская бомба, которая, к счастью для Миниха, влетела прямо в турецкий пороховой погреб; пользуясь беспорядком, возникшим в горящем городе, русские пошли на отчаянный приступ и ворвались в крепость. В плен был взят весь гарнизон во главе с турецким генералом, им командовавшим; утверждают, что все плоды европейской военной науки, преподанной туркам Бонневалем, [304] пошли прахом вместе с гибелью нескольких рот пушкарей, обученных в его школе. При атаке на крепость были ранены Левендаль и Кейт, которые скорее личным примером, нежели голосом воодушевляли русских. Рана Кейта оказалась тяжелой, и в этой войне он больше сражаться не смог. Но первый поправился быстро и продолжил войну — к вящей своей славе.

Некоторое время Миних стоял под Очаковом, защищая его от турецкой армии; та наступала, накапливая под Бендерами [305] все более значительные силы, с которыми собиралась предпринять осаду: уходя на Украину из-за нехватки продовольствия, Миних предвидел, что неприятель тут же обложит крепость. Действительно, едва он показал спину, как там возник турецкий лагерь. Но генерал Штольффен [306] сумел так хорошо организовать оборону крепости, что туркам пришлось осаду снять. Этому немало способствовала и флотилия, оставленная Минихом в устье реки. Во время осуществленных русскими вылазок выявилось очевидное преимущество их пик над турецкими саблями — подобным же образом «фризские лошадки» русских одолевали татарскую кавалерию.

Пока Миних двигался к Очакову, Ласси в том же тридцать седьмом году готовился войти в Крым. Говорят, будто кое-кому в его армии — в том числе и людям значительным — подобное предприятие было не очень-то по душе, и в лагере поднялся ропот, как некогда в лагере Цезаря, задумавшего двинуться против армии Ариовиста. [307] Как и Цезарь, Ласси разрешил всем недовольным уехать — он выписал им пропуска и дал сопровождение до Украины. Тремя днями позже эти люди поняли, что ошиблись, и попросились обратно. Ласси пошел к Азову вдоль края одного из Меотидских лиманов через Малую Татарию, провиантом его снабжала морская флотилия, крейсировавшая вдоль берега под командой Бредаля. По пути к Азову Ласси поддерживал сообщение с тылами через систему укрепленных редутов; на реке Молошинаводи [308] он основал форт, в котором оставил всех имевшихся в войске больных. Хан со своими людьми ждал его за перекопскими линиями, которые татары уже успели восстановить, но ожидание было напрасным. С побережья Татарии в нескольких переходах от перешейка в море выдается нечто вроде мыса, название его — Геничек. [309] Напротив в море тянется длиннейшая коса, начинающаяся от северного берега Керченского полуострова и идущая через весь Арабатский залив. В этом месте есть только одна узкая протока; через нее Меотидские лиманы сообщаются с Гнилым морем, [310] или лагуной, которая идет вдоль перешейка. И вот, чтобы обмануть хана, который поджидал его на Перекопе, Ласси остановился у Геничека. Он навел мост через протоку, отделяющую мыс от перешейка, и благополучно перешел по нему со всем войском. Будучи в двух днях марша от Арабата, [311] он вдруг узнал, что появился крупный отряд татар, защищающий доступ на перешеек. Что можно было предпринять на этом узком клочке суши, разделяющем два моря, на маленькой полоске земли, где небольшому отряду пришлось бы сдерживать целую армию, ибо тут нельзя было развернуть полки и атаковать врага с надеждою его одолеть? Ласси велел промерить лагуну. Обнаружив, что глубина там маленькая и лошадям придется проплыть совсем немного, он приказал из бочек, деревянных частей «фризских лошадок» и прочего, что имелось в войске, соорудить наплавной мост между перешейком и полуостровом. Одновременно между лагуной и морем была прокопана траншея для защиты арьергарда и обоза. Таким вот образом, не имея врага перед собою и обезопасив тыл, он смог в несколько приемов благополучно переправить всю армию. Лошадей, то шлепавших по мелководью, то двигавшихся вплавь, тащили в поводу — мост их выдержать не мог. Татары, узнав, что Ласси уже вступил на землю Крыма, отошли от Арабата и Перекопа, а он, выбрав пути, которыми годом раньше не проходил Миних, захватил и сжег Карайбассар, [312] один из самых богатых городов Татарского ханства, и нанес большой урон всему краю, непрестанно вступая в схватки с татарами, которые, вперемешку с турками, нападали на него то там, то здесь — и тут же исчезали. В конце концов, сделав вид, будто идет на Арабат, Ласси повернул влево и ушёл из Крыма с изрядным количеством добычи и пленников, проследовав по другой косе недалеко от Геничека, называемой Чонгаром, [313] после чего расквартировал своих людей на Дону и Донце. Вот и все успехи кампании, проведенной Ласси, разве что можно упомянуть еще о двухдневном морском сражении, состоявшемся в августе месяце между флотом Бредаля и турецким флотом; после сражения русский флот ушел в Азов, а турецкий — в Каффу, откуда и явился.

Не более удачным оказался и третий поход, который, вновь под командованием Ласси, был предпринят русскими войсками в той же провинции в следующем, тридцать восьмом, году. Планировалось овладеть наконец Каффой, получив тем самым порт на Черном море и твердую опору в Крыму. Для подобных целей Каффа подходит как нельзя лучше — это самый богатый торговый город во всем ханстве, нечто вроде нашей Мессины для Греции. [314] Купцы там невероятно деятельны: кроме торговли зерном, коровьим маслом и солью, в тех краях еще приготовляют и продают икру, которая оттуда расходится по всей Европе и попадает даже в Индию. Икру в огромных количествах дают осетры, кормящиеся и жиреющие на почти пресном мелководье Меотидских лиманов. На каффском рейде хорошее дно, и там стоит турецкий черноморский флот. Когда-то этот город был форпостом христианства в противостоянии гуннам, [315] которые, выйдя из недр Татарии, хлынули на рубежи Греческой империи. Гунны овладели этим городом, а затем его захватили генуэзцы, корабли которых после упадка Константинополя стали хозяйничать на Черном море. Город принадлежал генуэзцам более двух веков, и там еще остались свидетельства их господства. Когда же турки укоренились в Европе, то поглотили все окрестные земли и стали держать в Каффе сильный гарнизон. Поход на Каффу Ласси не удался из-за плачевного состояния, в какое приведен был край, по которому двигалось войско, а главным образом оттого, что флот Бредаля сильным штормом разбросало во все стороны. Флот же этот должен был доставлять армии провиант и оказывать поддержку при осаде. Вся Крымская кампания в тот год свелась к следующему: были сровнены с землей Перекопская крепость и часть окружающих укреплений; русские войска вступали с татарами в обычные стычки; в Азове был оставлен изрядный гарнизон под начальством Дондука-Омбо, наводившего ужас на обитателей Кубани; сама же армия отбыла на Украину, на зимние квартиры. Самое замечательное в этой кампании было то, как русские войска вступили на полуостров. Армия вошла туда не через Арабатскую косу и не через Чонгарскую, как предполагал вначале Ласси: татары заранее заняли эти проходы, да и укрепленные линии на перешейке хорошо ими охранялись. Ласси не знал, что предпринять, и тут какой-то татарин ему рассказал, что недалеко от этого места, ближе к Перекопу, от континента к полуострову идет отмель, и когда ветер дует с запада, он отгоняет воду в открытое море, вплоть до того, что иногда дно на какое-то время совсем обнажается. Тогда Ласси доверился фортуне, что было в этом случае равносильно проявлению доблести; сразу же, как поднялся западный ветер, он построил всю армию в одну шеренгу, дал команду «вперед шагом марш», и солдаты, даже не замочив ног, благополучно перебрались в Крым.

Миних, взяв в тридцать седьмом году Очаков, по возвращении на Украину отдал подобающие распоряжения, дабы обеспечить провинции должную оборону, переформировать войско и собрать провиант для кампании будущего года. Против общего врага намеревались совместно выступить и русские, и австрийцы, чтобы зажать его, если получится, между двумя армиями. Вена, которая в начале лета тридцать седьмого года повсюду теснила турок, а к концу кампании умерила свой пыл и вела лишь оборонительную войну, предполагала в этом же году осадить Видин, [316] болгарскую пограничную крепость на Дунае. Петербург при этом должен был помочь осаде, послав в Трансильванию [317] порядочный корпус, чтобы оттянуть на себя часть турецких сил, которых со стороны австрийцев скопилось великое множество. А чтобы еще больше отвлечь неприятеля, в то время как Ласси углубился в Крым, Миних должен был предпринять осаду Хотина, [318] приднестровской крепости, форпоста турок на границе с Польшей.

Русские не пошли в Трансильванию, поскольку армии как Ласси, так и Миниха нуждались в пополнении, зато в Петербурге было решено осадить Бендеры. Сочли, что австрийцев такой отвлекающий маневр удовлетворит; русские же заодно смогут обуздать татар Бессарабии, не совсем еще покоренных, и при этом не придется удаляться от недавно завоеванных земель, особенно от Днепра, реки знакомой, по течению которой долгое время двигалось российское войско.

Итак, Миних выступил в направлении Бендер. Перейдя Днепр, он продвигался с большой осмотрительностью, останавливаясь лагерем только на берегах рек, заботясь о воде и корме для лошадей — в этих краях того и другого не везде хватает. Русское войско в степях напоминало огромный корабль в море, который везет с собою все свои запасы, все, в чем он нуждается, — и всюду внушает страх. Больным не предоставляли почти никакого лечения, о них заботились даже меньше, чем в море, поскольку в степи нельзя организовать ни лазаретов, ни чего-либо в этом роде, как это обыкновенно делается, когда войны ведутся в Европе. Когда случалось, что войско захватывало у неприятеля, который всегда был рядом, волов или быков, в лагере начиналось такое же ликование, какое охватывает моряков, вдруг получивших свежий провиант. По мере того как армия съедала запасы, какие везла с собой, порожние повозки сжигались, а быки, от которых теперь уже не было другой пользы, шли на мясо. Миних долго следовал вдоль берегов Днестра, надеясь где-нибудь его перейти и направиться к Бендерам, чтобы взять город в осаду. Но турки, удерживавшие противоположный берег и не сводившие с русской армии глаз, так и не дали этого сделать, да к тому же еще редкий день для Миниха обходился без стычек с татарами. Татары, поддержанные турецким корпусом, то и дело появлялись на этом берегу, атаковали русских с флангов и с тыла и явно имели целью лишить их провианта. Не будь введенной Минихом дисциплины, не будь его бдительного ока, русским пришлось бы туго. Среди множества стычек с татарами были весьма серьезные, — одну из них вполне можно было бы назвать сражением. Миниху досаждали то так, то этак, вынуждая быть постоянно начеку, и он днем и ночью был готов и сняться с места, и принять бой. Наконец, изрядно измотанный своими же неизменными победами, отчаявшись перейти Днестр, и принужденный думать о собственном спасении — тем более что в этих местах свирепствовала чума, — он решил уйти на Украину, в казармы. Но прежде разрушил Очаков, за взятие которого русские заплатили двадцатью тысячами жизней, и который в настоящем году, когда турки так усилились, удержать было уже нельзя, в отличие от года прошлого. Поэтому Миних решил не защищать то, что все равно будет потеряно.

Несчастливые результаты этой кампании — как для русских, так и для австрийцев — вызвали большое сожаление при дворах союзных государств. В Вене сетовали, что и Миних, и Ласси тянут время, вступают с татарами в мелкие стычки, между тем как австрийцам приходится иметь дело с самим везиром и с цветом турецкой армии. Русские же, напротив, говорили, что они ведут куда более серьезную войну, чем принято думать; что она уже обошлась России в сто тысяч солдатских жизней; что в неудачах повинны австрийцы, поскольку они в тридцать седьмом году рассредоточили свое войско, оставили Дунай, увели имевшийся там у них флот и не пошли на Видин, которое тогда легко можно было взять, а от взятия его в значительной степени зависел итог всей войны; что в тридцать восьмом году пришлось оставить Орсову, подступ к Белграду, [319] из-за малочисленности обороняющих его войск, из-за бесконечной смены военачальников и планов и из-за других подобных неурядиц, причиною которых были одни лишь австрийцы.