Чтение онлайн

Турки не могут напасть на Россию со стороны Украины, которая является самой южной, самой прекрасной и плодородной провинцией всей империи. Между Украиной и турками пролегают бескрайние степи, на огромном протяжении лишенные воды. Река Днепр от Киева, столицы Украины, течет к Очакову, то есть к турецкой границе; на реке же этой есть пороги, перебраться через которые почти невозможно. Татары Кубани и Крыма могут, разумеется, подняться против русских. Они и сейчас вторгаются на Украину, жгут деревни, уводят в плен целые семьи, но с особенным напором не действуют и не могут там надолго закрепиться. Двадцать полков войска, набранного по совету Миниха, постоянно находятся в боевой готовности на идущих от Днепра вокруг этой провинции укрепленных линиях, с крепостями и сигнальными вышками, дающими знать, откуда надвигается неприятель. Чтобы окончательно избавиться от татар, русским следовало бы завладеть Азовом. Благодаря этому укрепленному пункту можно держать в узде все племя кубанских татар. А для управы на крымских татар русским неплохо бы овладеть Керчью, прекрасным портом, господствующим над одноименным проливом, этим киммерийским Босфором. [247] Здесь им следовало бы иметь флот, который курсировал бы вдоль Меотидских лиманов и по Эвксинскому морю. [248] Такой флот сдерживал бы татар и позволял бы диктовать условия самому Константинополю, живущему в значительной степени за счет Крыма. Таков был план царя Петра, который может и осуществиться, если в ведущейся сейчас войне к русским повернется удача. Проникнув через Молдавию в Польшу, турки могли бы нанести России большой урон — тем более что в тех краях им было бы куда удобнее снабжать свои войска фуражом и провиантом, нежели возле Очакова. Правда, поляки, поддержанные русской армией, всегда будут против магометан, да и молдаване, исповедующие греческую религию, за турками пойдут разве что по принуждению. Кроме того, и Киев, крепость немаловажная по меркам этих стран, главенствует над всем краем и защищает Днепр, большую реку, которую непременно придется форсировать, чтобы проникнуть на Украину. И эта провинция всегда доставит русским столько средств для ведения войны, что они неизменно будут иметь преимущество над турками.

О Польше, находящейся к западу от России, лучше умолчать. Страна, в которой нет ни армии, ни крепостей, в которой необходимо единодушие всего сейма для введения любого закона, и любой пункт, рождающий противоречия, вызывает роспуск этого сейма, хотя бы во всем остальном он был совершенно единодушен, — такая страна, как некогда Америка, становится добычей любого, кто хочет ее завоевать. Польша, которая в былые времена так выделялась на этом севере, охваченном брожением, и полки которой вторгались в Россию, теперь, в силу естественного хода вещей, должна принимать чужие законы, а не давать их. Там отныне будет хозяйничать обретшая порядок Россия, которая по своему выбору может поставить в Польше короля, а не то что герцога Курляндского.

Швеция — самый грозный сосед русских, которого они несколько опасаются именно сейчас, когда наибольшая часть их сухопутных сил вовлечена в противостояние туркам, а морские силы слабы. В пору, когда граф Остерман, употребляя все дипломатические тонкости, выторговывал Аландский мир, коим так славно закончилась последняя война царя Петра со шведами, [249] был некий казачий атаман по фамилии «Скранакроска», которая на наш манер понимается как «Красная щека», [250] и этот атаман держал перед царем вот какие речи: «Батюшка наш, ежели только ты и в самом деле думаешь избавиться от этой шведской занозы, то пусти в эти края меня — я пойду туда с моими казаками и наложу руку на всякого, кто мне в Финляндии попадется: на мужиков, баб и детей. И после этого, вот-те крест, врагов в этих краях у тебя не будет никаких. Мы там сотворим пустыню, а это лучше, чем построить десяток крепостей». Вот какова, милорд, восточная политика, Вам, наверное, и самому хорошо известная. Но ведомо Вам и то, что России очень легко будет вести войну с Швецией, а вот Швеции вести войну с Россией будет весьма трудно, если учесть, насколько одна размерами превосходит другую. Трудности Швеции состоят в том, что в Финляндии ей невозможно создать ни складов, ни запасов провианта. Это край чрезвычайно бедный, жители там питаются древесной корой, к которой подмешивают муку, а в неурожайные годы едят и чистую кору. Завозить же провиант через Эстляндию и Лифляндию будет нельзя, ибо, как только запахнет войной, русские и вовсе прекратят продавать шведам зерно. Через Польшу провиант тоже нельзя будет возить без многочисленного транспортного флота, который никак не скрыть и который так легко перехватывать. Шведам, кроме того, и самим придется выходить в море, чтобы подтянуть в Финляндию свои войска; к тому же в их распоряжении не будет никаких крепостей. Напротив, преимущество русских заключается в том, что у них там есть Выборг, крепость весьма сильная и первейшего значения. Карельский край, граничащий с Финляндией, сплошь пересеченный озерами, болотами, лесами и узкими перешейками, весьма удобен для затягивания войны. Позади и по обеим сторонам расположены области плодороднейшие, позволяющие отменно снабжать армию. Имеются у русских наготове и многочисленные галеры, при их помощи можно будет наносить противнику урон с любой стороны и привести войну прямо к порогам его домов, по примеру Сципиона. [251] И если шведы, как, впрочем, и датчане, благодаря своей торговле превосходят русских по общей численности флота, то русские их превзойдут по качеству и количеству галер, которые можно почти что зачислить в разряд войск сухопутных. В итоге приходится полагать, вопреки слухам, что Швеция хорошенько поразмыслит, прежде чем распалять русских и вести дело к войне. А если она на это решится, то рискует за малое время потерять те великие преимущества, какие извлекла для себя из Аландского мира со времени его заключения.

Правда, если мир желателен для Швеции, то никак не менее он желателен и для России, дабы она в полной мере смогла воспользоваться плодами недавних свершений царя Петра. Войны, которые стране пришлось вести так много лет, принесли славу, но за счет того, что составляет главное богатство властителя, и чего у России так немного, принимая во внимание ее обширность. По подсчетам, нынешняя война уже отняла у империи жизни более чем двухсот тысяч ее обитателей. [252]

Испания и Россия, возможно, являются двумя странами, самим своим удачным расположением предназначенными для того, чтобы властвовать над миром: первая оседлала пролив между Атлантическим океаном и Средиземным морем и является естественной его владычицей, а с тыла защищена Пиренеями, имея, таким образом, те самые преимущества, которыми в древности обладала Италия. Россия же простирается между Азией и Европой и либо неприступна вообще, либо вместо крепостей защищена слабостью соседей и легко может расширяться в тех направлениях, в которых это ей более всего выгодно. Но что может поделать Испания, имея всего шесть-семь миллионов населения? Впрочем, и Россия немногое может предпринять — по численности населения она не дотягивает до Франции, хотя по обширности территории превосходит ее в добрых двадцать раз.

Русским надо бы приложить все силы, чтобы пополнить население своей страны. Однако устроить на Украине, лучшей провинции империи, опустошенной теперешней войной, колонии остяков, самоедов и прочих северных народов, которые для империи почти бесполезны, было бы слишком опасно. Те, пожалуй, своим малым ростом и щуплостью подпортили бы там людскую породу. Самое лучшее было бы за деньги поселить там татарские семьи и пригласить греков, живущих в Молдавии и Валахии, — те, считая Россию главою Греческой империи, [253] устремились бы туда со всех ног. Как только населения станет больше, можно было бы подумать об усовершенствовании земледелия — ведь земли здесь таковы, что труды пахарей должны окупаться сторицей, — и завести тут же многочисленные стада овец: тогда не будет нужды в иностранных шерстяных тканях для обмундирования русского войска. В этом случае и рудниковые работы не находились бы в таком небрежении, как сейчас, когда рабочих рук не хватает. Богатейшие железные рудники имеются в Сибири, [254] есть таковые и неподалеку от Москвы. [255] Недавно возле Колы найдено месторождение меди, как говорят, богатейшее; [256] месторождениями всяких прочих металлов эта империя тоже владеет. А должная работа рудников дала бы возможность в конце концов изнурить шведов: ведь золото для своей казны они извлекают из железных и медных рудников. [257] В мирное же время можно было бы еще заняться, если только не будет каких-либо неодолимых препятствий, осуществлением великого плана царя Петра — соединить Каспий с Черным морем, прокопав канал от Танаиса до Волги. [258] Да и вообще российская торговля могла бы быть куда выгоднее для страны, нежели сейчас, если бы двор не присвоил себе монополию на определенные товары, а движение их было бы более свободным. Однако же чаще всего двор не имеет и не может иметь в виду общего блага страны — в особенности здесь, где он озабочен лишь поддержанием того превосходства и той власти, которыми обладает, не желая, чтобы его сдерживало свободное волеизъявление Сената и сановников. Таким образом, правительство более всего настроено на войну, и «imperium armis acquisitum armis retinendum» [259] как говорил Гирций Юлию Цезарю. [260]

Но я, милорд, вовсе не собираюсь издавать в России газеты вроде лондонских «Фога» или «Крафтсмена». [261] Правда такова, что если только в этой империи твердо установится право наследования трона и после долгого мира на него взойдет властитель честолюбивый и деятельный, то кто сможет положить предел его предприятиям? И кто отважится последовать за ним в его стремлениях? О нем можно будет тоже сказать:

И не кажется ли естественным, что в Европе столкнутся между собой и станут бороться за господство эти две нации, которые благодаря хорошим границам могут либо почти, либо вовсе не опасаться соседей; которые располагают многочисленными и дисциплинированными армиями; правительства которых тяготеют к войне, а многомиллионное население говорит на одном языке и исповедует одну религию? Возможно, наши потомки и увидят их поединок; мы же с Вами уже видели, как они точат друг на друга мечи.

Не знаю, милорд, смогу ли я до отъезда сообщить о себе какие-либо новости. Знаю хорошо, что неизменно буду Вас любить и почитать, ибо Вы человек, делающий честь тому острову, который делает честь Европе.

Ему же.

Данциг, 13 августа 1739 г.

Перед отплытием в Данциг я, милорд, получил в двадцать первый день прошлого месяца письмо от Вас в ответ на мое, посланное из Эльсингёра, и Вы в этом письме просите меня собрать все, какие возможно, известия относительно теперешней войны России с Турцией. Война эта и вправду особенная — в ней из-за свойств местностей, где проходят военные действия, и людей, с которыми приходится воевать, возглавившие войска полководцы принуждены отойти от традиционных приемов военного искусства. Кроме того, эта война для русских оказалась чрезвычайно важной, поскольку была направлена на то, чтобы сделать Оттоманскую империю некоторым образом зависимой от России, если и не окончательно ей подчиненной.

Все самое достоверное, что я об этой войне разузнал, я здесь напишу, а для начала сообщаю Вам, что, еще раз преодолев опасности, ждавшие нас в Финском заливе, мы второго числа этого месяца бросили якорь здесь, в Данциге. Кстати, Данцигу некоторое время тому назад тоже довелось испытать силу русского оружия:

Этот город пошел на огромные затраты, дабы увеличить свой обычный гарнизон с тысячи двести человек до трех тысяч; ему причинили крайне тяжелый ущерб пять тысяч бомб, брошенных русскими, и ему в конце концов пришлось внести несколько сотен тысяч рублей в казну императрицы, оружию которой он осмелился противостоять. [264] Депутатов города, которые были по этому случаю посланы в Петербург, императрица всячески обласкала, но не скостила ни копейки с наложенной контрибуции. На собственном горьком опыте Данциг постиг, как когда-то Марсель во времена Цезаря и Помпея, [265] что не следует вмешиваться в распри сильных мира сего. Придется ему впредь довольствоваться тем, что его консулы вместе с другими должностными лицами, составляющими городской Совет, — а также восемьдесят тысяч фунтов стерлингов дохода, гарнизон, укрепления и триста бронзовых пушек в городском арсенале — будут оберегать его от набегов, подобных тем, какие во времена конфедераций [266] совершали поляки. К тому же теперешнее устройство королевства не дает Данцигу оснований опасаться за свои привилегии, за свое членство в Ганзейском союзе и за свои свободы. Из восемнадцати тысяч рекрутов, которых должны были вместе поставить Литва и Польша, в наличии едва восемь тысяч. И это еще не самое страшное из зол, терзающих королевство. Пресловутое всеобщее вето, [267] право на которое имеет любой делегат, — это вето на благосостояние страны. Пять или шесть раз на протяжении столетия это королевство опустошалось войной из-за того, что королевская власть в нем является выборной. Смертельный удар могут нанести населению и торговле этой страны те фанатично настроенные поляки, которые ратуют за нетерпимость; а между тем евреи наводняют страну и высасывают из нее соки. Что же сказать о рабстве крестьян и о всевластии старост и прочих лиц, которые вершат дела, находящиеся в компетенции монарха? Жаль, добавляют истинные патриоты, что свобода Польши должна зависеть только от доброго расположения соседей, в то время как можно было бы должным образом защитить ее, устранив беспорядок, порожденный государственным устройством. И тогда опять расцвело бы и обрело былое влияние государство весьма населенное, производящее много зерна, омываемое большой рекой, впадающей в море, государство, которому не хватает только хорошего правительства и промышленности, им поддержанной, государство, которое уже пользовалось в мире огромным уважением. Но, что бы в будущем ни произошло (а если говорить начистоту, то ничего и не произойдет, ибо слишком многие заинтересованы в сохранении теперешнего беспорядка), можно сказать, что, хотя Данциг и зависит от польской короны, все королевство тоже в определенном смысле зависит от этого города, владеющего устьем Вислы. Именно сюда польские магнаты по реке свозят свое зерно, и отсюда происходят все их доходы. Они продают зерно данцигским купцам, поскольку полякам разрешается продавать его напрямую за границу только пять дней, во время ярмарки. Купцы ссыпают зерно в огромные амбары, которыми застроена значительная часть города, и затем перепродают шведам, получая взамен железо и китайский фарфор, особенно же — голландцам, считающим Данциг чем-то вроде торгового склада. Полагают, что зерна вывозится на сумму до миллиона фунтов стерлингов в год. Сейчас, однако, вывоз меньше, чем в прошлом, когда польское зерно уходило и в страны Средиземноморья и когда даже Венеция в пору большого недорода получала хлеб через Данциг. Считается, что упадок этой торговли в основном обусловлен преуспеянием, коего в Англии достигло среди прочего и сельское хозяйство, и системой премий земледельцам, вывозящим зерно с острова в годы, когда оно имеется там в изобилии. После зерна самой важной статьей дохода для Данцига являются всевозможные виды водки: Данциг для севера — то же, что для юга Корфу или Дзара. [268] В один только Петербург водок каждый год уходит на шесть тысяч фунтов стерлингов, а при императрице Екатерине I уходило вдвое больше — и для России это были золотые времена, утверждают данцигские торговцы водкой.

Теперь, милорд, когда я о Данциге сказал Вам все, что мне хотелось (а Вы хорошо знаете: путешественники — страшные болтуны), я перехожу к войне, которую сейчас Россия ведет с Турцией.

Первопричиной ее, или, лучше сказать, предлогом было намерение покарать татар, которые долгое время не давали покоя южным границам Российской империи. Самыми значительными из татарских племен являются татары Крыма. Говорят, они могут выставить до восьмидесяти тысяч войска. Кроме Крымского полуострова, на самом континенте имеется еще и Малая Татария, расположенная вдоль южных берегов Азовского и Черного морей. От крымских татар зависят или же находятся с ними в союзе как татары Кубани, удерживающие северное побережье Азовского моря, так и татары Бессарабии, [269] которые вдоль черноморского побережья распространились по обе стороны Днестра, от Буга до самых берегов Дуная. Внутри Крымского полуострова они проживают в поселках и городах и в умеренном этом климате имеют в изобилии и скот, и зерно. Вне пределов Крыма они ведут кочевую жизнь, перемещаясь по землям бесплодным, где возделанных участков немного, да и те разбросаны там и сям. Покровительницей своей и властительницей они признают Порту, которая, имея в Каффе и Балаклаве гарнизоны, [270] господствует над Крымом. Властвуя еще и над Азовом, прикрывающим устье Дона, турки держат в подчинении татар Кубани, а также татар бессарабских — через Бендеры на Днестре и через Очаков, стоящий на западном берегу Днепра там, где эта река, приняв в себя Буг, впадает в море. Все означенные татары живут добычей от набегов, как и прочие татары-магометане, между тем как исповедующие язычество калмыки и монголы вреда никому не причиняют и живут скотоводством, как древние патриархи. Против татар кубанских и крымских, которые находятся ближе всего к России, возведены две большие линии укреплений: одна между Доном и Волгой, а другая простирается на целых сто миль от Днепра к Донцу, [271] который впадает в Дон выше Азова.