Чтение онлайн

Тем не менее хоть и несколько раз в году русские имели возможность выпивать. Какие же напитки они предпочитали? Епископ Ночерский, итальянский ученый-гуманист, придворный врач римских пап, историк, биограф, географ и коллекционер Паоло Джовио (он же Павел Иовий Новокомский) рассказал о напитках, которые пили русские: «Не имея местного вина, они обычно пользуются привозным, но только при торжественных пиршествах и при богослужении. Особенно высоко ценится у них сладковатое критское вино, но оно употребляется только для врачебных надобностей или с целью хвастовства особой княжеской роскошью. В самом деле, питье этого вина среди скифских снегов представляется почти что чудом, так как из Крита вывозится оно через Гадитанский пролив и, несмотря на качку, вынесенную от столь сильного волнения в замкнутом море и океане, сохраняет в неприкосновенности отличающие его достоинства приятного вкуса и душистости. Народ же пьет мед, который варят из меда и хмеля. Он хранится долгое время в просмоленных бочках и приобретает цену от древности. Кроме того, у них употребляются пиво и водка, как мы видим это у немцев и поляков; эти напитки варятся из пшеницы и ржи или ячменя и подаются на всяком пиршестве. Они утверждают, что второй из названных напитков, обладая известною силою, сродною с вином, сообщает опьянение тем, кто выпивает его побольше. Ради удовольствия они обычно охлаждают летом мед и пиво, бросая в чаши куски льду, и с этой целью у знатных лиц с особым тщанием хранятся в подземных погребах огромные куски льду. Некоторые находят удовольствие в том, чтобы пить сок, выжатый из не совсем спелых вишен и напоминающий по своему цвету и весьма приятному вкусу прозрачное пурпурное вино» 89 .

Почетная стража Василии III состояла из наемных иноземцев, и он отвел им для поселения слободу Наливки в Москве, между Полянкой и Якиманкой. В ней была разрешена свободная продажа алкоголя 90 . Посол Великого княжества Литовского в Крымском ханстве, мемуарист– этнограф XVI в. Михалон Литвин объяснял название новой слободы тем фактом, что ее строили литовские солдаты, и московский правитель назвал слободу Наливки «в укор нашему племени, склонному к пьянству (от слова "налей")». М. Литвин сравнивал русских и литовцев того времени и сравнения были не в пользу литовцев: «Москвитяне… намного уступают литвинам в силах, но превосходят их трудолюбием, любовью к порядку, умеренностью, храбростью и прочими достоинствами, которыми упрочиваются королевства… Нет в городах литовских более часто встречающегося дела, чем приготовление из пшеницы пива и водки. Берут эти напитки и идущие на войну и стекающиеся на богослужения. Так как люди привыкли к ним дома, то стоит им только отведать в походе непривычной для них воды, как они умирают от боли в животе и расстройства желудка. Крестьяне, забросив сельские заботы, сходятся в кабаках. Там они кутят дни и ночи, заставляя ученых медведей увеселять своих товарищей по попойке плясками под звуки волынки. Вот почему случается, что, когда, прокутив имущество, люди начинают голодать, то вступают на путь грабежа и разбоя, так что в любой литовской земле за один месяц за это преступление платят головой больше людей, чем за сто или двести лет во всех землях… москвитян, где пьянство запрещено… У нас… не столько власти, сколько сама неумеренность или потасовка, возникшая во время пьянки, губят пьяниц. День для них начинается с питья огненной воды. "Вина, вина!" – кричат они еще в постели. Пьется потом эта вот отрава мужчинами, женщинами, юношами на улицах, площадях, по дорогам; а отравившись, они ничего после не могут делать, кроме как спать; а кто только пристрастился к этому злу, в том непрестанно растет желание пить» 91 .

О русских же он писал следующее: «В Московии же нигде нет кабаков. Посему если у какого-либо главы семьи найдут лишь каплю вина, то весь его дом разоряют, имущество изымают, семью и его соседей по деревне избивают, а его самого обрекают на пожизненное заключение. С соседями обходятся так сурово, поскольку считается, что они заражены этим общением и являются сообщниками страшного преступления… А так как москвитяне воздерживаются от пьянства, то города их славятся разными искусными мастерами; они, посылая нам деревянные ковши и посохи, помогающие при ходьбе немощным, старым, пьяным, а также чепраки (суконная, ковровая, меховая подстилка под конское седло, кладется на спину под потник), мечи, фалеры (наградное оружие) и разное вооружение, отбирают у нас золото… Кражи в Литве совершаются безнаказанно. А у соседних с нами… москвитян судебное разбирательство надо всеми подданными вельмож и дворян как в гражданских, так и в уголовных делах передано не какому-то частному лицу, но общественному и законному чиновнику, причем трезвому и живущему вместе с другими» 92 .

По свидетельству Адама Олеария, новая часть города была построена Василием III специально для иноземных солдат: поляков, литовцев и немцев – и названа (по попойкам) Налейками, от слова «налей». «Это название появилось, потому что иноземцы более московитов занимались выпивками, и так как нельзя было надеяться, чтобы этот привычный и даже прирожденный порок можно было искоренить, то им дали полную свободу пить. Чтобы они, однако, дурным примером своим не заразили русских, то пьяной братии пришлось жить в одиночестве за рекою» 93 .

Прусский историк Соломон Нойгебауэр так описывал столицу России: «Европейский город Москва лежит к востоку, занимает первое место между северными городами, довольно обширен, но строение имеет деревянное. Сей город издали кажется гораздо обширнее, нежели каков он действительно. Большие сады, пространные при каждом доме дворы увеличивают окружность города; сверх сего множество жилищ кузнецов и других художников, работы которых производятся посредством огня, построены в длинном порядке вне города; между ими находящиеся поля и луга, еще большую величину придают городу. Не в дальнем расстоянии видны какие-то домики, а за рекою слободы, где князь Московский Василий выстроил для своих телохранителей местечко, называемое Nali, что на языке москвитян означает наливай: ибо прочим жителям, исключая немногих дней, запрещается пить мед и пиво, а сим телохранителям позволено: и так, дабы другие граждане не соблазнялись их примером, они удалены от сообщения с ними» 94 .

По рассказам флорентийского купца ХVI в. Джиованни Тедальди, записанным секретарем генерала ордена Общества Иисуса, папским легатом в Восточной Европе Антонием Поссевино во времена Василия III «в городе Москве существовало нечто вроде маленького городка, называемого Наливка, где жили католики, но без церкви; они приезжали в этот квартал с правом продажи вина, пива и прочее, что не дозволено самим москвитянам, в виду того, что им, как слишком склонным к пьянству, от которого сам государь весьма далек, он вообще не разрешает приготовления и продажи пива, исключая восьми дней до и после Рождества Христова, когда пить позволено ради праздника. Обыкновенным же питьем служит вода, заквашенная овсяной мукою и потом запаренная; овес предохраняет воду от гниения и делает людей рыхлыми» 95 .

Конец Наливок описал английский поэт и дипломат Джильс Флетчер побывавший в России в 1588 г. во времена правления сына Ивана Грозного – Федора Ивановича (1584–1598 гг.): «Число домов, как сказывали мне, во всей Москве по исчислению, сделанному по царскому повелению (незадолго до сожжения его крымцами), простиралось до 41 500. Со времени осады города татарами и произведенного ими пожара (что случилось в 1571 г.) земля во многих местах остается пустой, тогда как прежде она была заселена и застроена, в особенности же на южной стороне города, где незадолго до того царь Василий построил дома для солдат своих, позволив им пить мед и пиво в постные и заветные дни, когда другие русские должны пить одну воду, и по этой причине назвал новый город: Налейка, т. е. наливайка. Таким образом, теперь Москва не много более Лондона» 96 .

После смерти Василия III эти ограничения были сняты. Корчмы на короткий срок стали возрождаться. Так, 21 ноября 1543 г. в Новгород прибыл И.Д. Кривой и поставил по приказу бояр, от имени Ивана IV 8 корчемных дворов, в которых стало собираться для беспробудного пьянства местное население. Это длилось в течение трех лет, пока Новгородский владыка Феодосий, болея душой за спивающихся земляков, решил бить челом Ивану IV: «Бога ради государь поспеши и помысли о своей Отчизне, о Великом Новгороде, о том, что там происходит. В корчмах беспрестанно души погибают без покаяния и причастия, в домах и на путях и торжищах убийства и ограбления в городах и погостах (административно-территориальные единицы, состоящие из нескольких населенных пунктов, а также и населенные пункты, являющиеся центрами таких административно-территориальных единиц) великие учинилися, прохода и проезда нет». Ходатайство молодым царем было принято. Летопись 1547 г. свидетельствует: «Пожаловал царь и государь великий князь Иван Васильевич в своей отчине, отставил корчмы и питье кабацкое, вместо этого давали по улицам старостам на тридцать человек две бочки пива да шесть ведер меду, да вина горького полтора ведра на разруб» 97 .

В самой Москве последовало запрещение держать вольные корчмы. В Судебнике 1550 г. говорилось «Корчмы, бочки и всяких лихих людей не держать». Держать корчмы теперь разрешалось, в основном, недельщикам (так назывался судебный пристав, исполнявший свои обязанности по неделям («быть в неделях»); состояли надельщики при дьяках, которые вносили их имена в особые книги при вступлении в должность; обязанности их заключались в оповещении сторон о вызове в суд и доставлении их к суду, а также в поимке татей и разбойников), и десятникам (низший начальный человек у приборных служилых людей Московского государства, имевших сотенную организацию, т. е. у городовых казаков и у стрельцов). Таким образом, питейное дело находилось у людей, имевших какое-либо отношение к государству.

При этом уточнялось, что корчма предназначалась только для выпивки, а не для других дел. Так, по Судебнику 1550 г. в поручных записях о недельщике говорилось, что ему «в корчме, блядей и всяких лихих людей не держать». По Домострою корчемный прикуп (прибыль) стоял рядом «с татьбою и кривым судом». Собираясь в корчмы, народ пил, не снимая шапок. «В церквах, – говорит Стоглав, – стоят в шапках, словно на торжищи или яко в корчемници». Пить и играть зернью в корчмах собирались бояре, монахи, попы и толпы холопов. Стоглав приказывал, чтоб «дети боярские и люди боярские, и всякие бражники зернью не играли (зернь – старинная азартная игра, в которой использовались небольшие косточки с белой и черной сторонами, носящие то же название. В России первые законодательные запреты азартных игр связаны именно с зернью – прим. автора) и по корчмам не пили». В выписи 1552 г., данной по приказу Ивана IV Андрею Берсеневу и Хованскому, велено им было беречи накрепко во всей Москве, чтоб «священический и иноческий чины в корчмы не входили, в пьянстве не упивались, не празднословили и не лаяли» 98 .

По городам корчмы стали раздавать боярам. В 1548 г. по жалованной грамоте царя город Шуя был отдан в кормление боярину Голохвастову «с правдою, с пятномъ и корчмою». Важская уставная грамота 21 марта 1552 г. запрещала посадским людям и становым, и волостным крестьянам, живущим поблизости посадов, держать питья на продажу, под опасением выемки оных и взыскания двух рублей пени на государя, а с питухов по полтине с человека. В Уставной грамоте двинянам 1557 г. сказано было, чтоб у них на Холмогорах на посаде и в станах, и в волостях татей, и корчемников, и ябедников, и подписчиков, и всяких людей не было, – а коли у кого корчмы будут, они, того человека поймав, отдадут выборным своим судьям. Таким образом, корчмы закрывались везде, куда только хватала московская власть, и если оставались где еще, так это по дальним окраинам. В последние годы своего существования корчмы облагались «лавочным сбором», вначале одинаковым для всех. Затем он собирался в зависимости от реальной выручки.