Чтение онлайн

Также на целовальника возлагалась обязанность преследовать тайное корчемство. Для этого дела целовальнику полагалось иметь особых шпионов, называвшихся «корчемными сыщиками». Сыщики эти не мешали заниматься корчемством воеводам, приказным и вообще чиновному и сановному люду. «Власть имущих» целовальники благоразумно не трогали по пословице: «С сильным не борись, с богатым не судись». Но беднякам было плохо. Целовальник и его сыщики имели право во всякое время придти в любой дом, произвести обыск, поломать печь (под тем предлогом того, что там водка замурована), исковеркать полы, потолки и даже стены, раздевать донага женщин. Из Москвы от царя не раз бывали приказы «корчемного питья не подметывать» (не подкидывать). Но это мало кого из целовальников останавливало. Кто не соглашался откупиться от обыска, тому сыщики тайком приносили на двор водку, ставили ее в сенях, в сарае или еще где-либо, а затем целовальник являлся с обыском и, конечно, находил подброшенное… И подставленному человеку оставалось или дать крупную взятку, или его уличали в «корчемстве». А за это полагалось отрубить руку и сослать в Сибирь. Точно так же из Москвы иногда присылались приказы, чтобы целовальники «никого клепать не учили». Однако «без поклепа кабак не живет». Любой сыщик в том же кабаке мог нанять пропойцу, который готов был клясться и божиться, что такой-то или такой-то человек (на кого целовальник укажет) тайно торгует водкой. Оклеветанному оставалось лишь откупиться, ибо в противном случае у него отрубали руку.

У целовальника была своя норма сдачи денег, и если он ее не выполнял, его били палками по пяткам. Часто целовальник нанимал стрельцов сгонять народ в кабак и заставлять пить. Если у кого не было денег, заставляли пить в долг. Не выплатил в срок – продавай дом, скотину, а сам садись в долговую яму. Кабацкие головы (управляющие) были обязаны сдавать годовые доходы непременно с «прибылью против прошлых лет» 109 . Правительство, жестко преследуя недобор, в то же время старалось поощрять тех кабацких голов, которые ухитрялись увеличивать норму питейный доходов. Бывали даже случаи, что наиболее старательных из них награждали поощрительными позолоченными кубками, украшенными гербами и соответствующими надписями. Понятно, что каждый из голов старался вытянуть из народа все, что только возможно, не брезгуя никакими мерами. Кому охота подставлять свои спины под «правеж».

Изощряясь в средствах вытягивания денег и спаивания народа, кабацкие головы пришли к убеждению, что без кредита ничего поделать нельзя, особенно тогда, когда в силу неурожая или иных каких-либо причин действительно у «питухов» не было грошей. И вот в кабацком деле открылась новая эра – появился кредит. Народ сначала долго не мог освоиться с этим новшеством, не мог допустить мысли, что, не имея за душой монеты, можно, в счет будущих благ, «преисправно» напиться и даже не один раз, а несколько. Вся голытьба повалила в кабак и воспользовалась новым благодеянием в самых широких размерах. Торговля пошла вдвое успешнее, и ожидаемая прибыль вполне обеспечивала от жестоко правежа изобретательных кабацких голов. Хорошо было пользоваться народу кредитом, но зато тяжко пришлось ему, когда наступило время расплаты. Неумолимые кабацкие головы потребовали уплаты долга, выжимали его, не стесняясь никакими средствами. Неисправных плательщиков обирали до чиста, снимали последнюю рубаху, а если и этого не хватало, то забивали на правеже до смерти. Народ сразу же понял, какою ценою достался ему кредит, но ни жестокость кабацких голов, ни ужасы, пережитые ими при расплатах, не остановили его от дальнейшей задолженности. Слишком велик был соблазн!

Тайная корчма, дотоле успешно боровшаяся с кабаком, понесла с открытием казенного кредита большие убытки и принуждена была ради конкуренции сбавить цены на напитки. Да оно и понятно! Кабаки имели за собой законное право требовать долг, корчма же могла рассчитывать только на добросовестность кредитора, так как при первой же угрозе об уплате долга, рисковали подвергнуться доносу и розыску. Сбавка цены на «зелено» вино многим корчмарям пришлась не по вкусу и сильно ударила по их карману. Пришлось придумывать что-нибудь такое, что могло бы восполнить этот вынужденный пробел. Изобретательней ум корчмаря решил прибегнуть к фальсификации. Дело пошло на лад, и тайное кормчемство, временно затихшее, снова ожило и могло теперь смело конкурировать с казенным кабаком. На это продолжалось недолго. Зоркое око кабацких голов и целовальников быстро усмотрело «нововведение» своих конкурентов, поспешило донести, и тогда снова начался жестокий и повальный обыск, снова тайная корчма стала предметом жесточайшего преследования. Тут же пострадали не только корчемники, но и те наивные люди, которые позволяли себе иногда сварить небольшое количеств питья и исключительно для собственного домашнего обихода. Пощады никому не было! Пришлось платить всем: и правому, и виноватому. В этом случае кабацкие головы не только приумножили казну, но сумели не забыть и собственного кармана 110 .

Необходимо также сказать несколько слов материальном положении служащих кабаков. Кабацкие головы и целовальники материально и в особенности в начале их деятельности находились в тяжелом положении. Им ничего не платили, ничем не обеспечивали и в то же время запрещали воровать! Делай, как знаешь! Живи, как хочешь! Впоследствии, когда Приказ Большой казны пришел к убеждению, что надо же чем-нибудь оплачивать труд, головам было положено жалованье, но такое ничтожное, чтобы они только могли существовать. Таким образом, государство само толкало их на хищения, и нет ничего удивительного, что они воровали. Впрочем, казне об этом заботы было мало, она упорно преследовала только одну цель: как можно больше выжимать доходов с питейных дел и как можно меньше расходовать на правильную постановку этого дела. Если в силу каких-либо обстоятельств требовалось произвести чрезвычайные расходы, казна возлагала всю тяжесть этого дела опять-таки на злополучных голов и их помощников. Изыскивай средства, откуда знаешь, но чтобы было сделано! И головы изыскивали и находили! А если на это не хватало у них догадки, то они неминуемо должны были платиться собственными спинами, что бывало весьма часто!

У монастырей были свои кабаки. И когда вблизи царева кабака находился монастырский, то естественно, монастырь стремился перетянуть питухов на свою сторону. И если монастырскому целовальнику это удавалось, то недобор по царскому кабаку должно было платить само население. Вот почему между монастырями и населением нередко возникали не только тяжбы, но и междоусобные драки. Характерен пример вражды между селом Лысковом и Макарьевским монастырем. Лысково находилось на правом берегу Волги, и в нем был царев кабак; а Макарьевский монастырь был на левом берегу, и там тоже находился кабак. Монастырь соблазнился доходами царева кабака и построил на правом берегу Волги возле Лысково пустынь (монашеское поселение), а возле пустыни новый кабак. И в этот кабак, разумеется, ушла часть питухов из Лыскова. А так как селу от этого грозил недобор, то между монастырскими людьми и лысковцами начались нескончаемые ссоры и драки. Монастырь то и дело посылал в Москву доносы на лысковских целовальников. А лысковцы жаловались на монастырь. В старину никакая жалоба не обходилась без взяток. Взятки или, как их прежде называли, «поминки» платил московским приказным монастырь, платило «поминки» и село. Приходилось платить «поминки» и воеводе, и сотникам, и всякому иному начальству. Одно время лысковцы ублаготворили воеводу «поминками» щедрее, чем монастырь. И воевода приехал лично водворить порядок. Он явился в монастырский кабак и переловил питухов, какие там были, под тем предлогом, что они «беглые холопы». Таким образом, лысковцы взяли верх. Но вслед за этим монахи отправила щедрые «поминки» в Москву. И из Москвы был послан водворить порядок некий дворянин Мостинин. Он запретил лысковцам перебивать торговлю монастырскому кабаку. Сельчане не выдержали. Вооружившись топорами и дубинками, взяли приступом монастырский посад Крестцы (ныне г. Макарьев) и монахов частью убили, частью изувечили… Распря эта велась очень долго. И прекратилась окончательно лишь тогда, когда монастырские кабаки велено было закрыть, а царевы были отданы в откуп купцам Расторгуевым 111 .

Венецианский посол Марко Фоскарино посетил Москву в 1557 г. и обратил внимание на то, что русские: «не имея местных вин… пьют привозные; поэтому употребляют их только в праздники, на пирах и при богослужении. Высоко ценится у них мальвазия, которую они пьют вместо лекарства или из хвастовства роскошью, присущей государям. Удивительно, что напитки эти они получают в бочках через снега Скифии с Крита и из Кадикса; взбалтываемые столькими морями, они ничего не теряют ни в запахе, ни во вкусе, разве что делаются еще лучше. Простой народ употребляет особый напиток, из меда и хмеля, который, простояв в сосуде долгое время, делается еще крепче. У них в употреблении также пиво и напиток, приготовленный из пшеницы, полбы или ячменя – как делают его немцы или поляки, – и кто неумеренно пьет его, пьянеет, как от вина. Они употребляют сок вишни, малины и черешни; он прозрачный, красного цвета и превосходный на вкус; они заботливо сохраняют лед и во время жары обыкновенно кладут его в этот напиток» 112 .

Итальянский писатель Рафаэль Барберини посетил Россию в 1564 г. в качестве частного человека с рекомендательным письмом от английской королевы Елизаветы к Ивану IV и оставил следующее свидетельство о взаимоотношении русских с алкоголем: «Москвитяне исповедуют религию греческую. Они весьма суеверны в живописи и изображении святых; поклоняются одному святому Николаю, почти не упоминая о других божьих угодниках; и празднуют день этого святителя больше, чем всякого другого. Надобно знать, что они весьма наклонны к пьянству, и даже до такой степени, что от этого происходит у них много соблазна, зажигательство домов и тому подобное. Обыкновенно государь строго воспрещает им это; но чуть настал Николин день, – дается им две недели праздника и полной свободы, и в это время им только и дела, что пить день и ночь! По домам, по улицам, везде, только и встречаете, что пьяных от водки, которой пьют много, да от пива и напитка, приготовляемого из меда» 113 .

Посол Священной Римской империи в России Даниил Принтц фон Бухау (в нашей стране его звали – Даниил Принц из Бухова), побывавший в Москве в 1576 г. отмечал: «За столом они (русские) держатся самых простых обычаев, и так как не употребляют никаких тарелок, то пищу берут пальцами из чашек; этот обычай может быть ведет начало от Святослава, сына Ольги, которая потом названа была Еленой. Потому что он считал орудия этого рода (столовые приборы) выдуманными для роскоши и употребление их, как излишнее, отнял у своих. Рыгание у русских считается признаком образованности… Великий князь Московский имеет в изобилии серебряную посуду и при пирах он употребляет ее в большом количестве, чтобы показать свое богатство. Знатные же очень часто ставят на своих столах деревянные чаши и стаканы, которые, однако, монахи в некоторых монастырях делают весьма изящно и искусно украшают кругом золотом… У них есть свой особенный напиток, но довольно приятный, который они делают из меда, воды и хмеля; иногда даже приправляют его ароматами или какими-нибудь плодами; обыкновенно такие напитки называют медами. У самого князя они бывают белого и красного цвета и так превосходны, что поспорят с нашей мальвазией; но так как этот напиток холодный, то они употребляют за завтраком и обедом чаще горячее вино, которое, как они думают, приличнее для их желудка и очень много помогает пищеварению, так как они не имеют нашего вина и живут в самых холодных странах» 114 .

Пьянство не раз приводило к военным поражениям. Польский дипломат, юрист и историк Рейнгольд Гейденштейн оставил любопытные воспоминания о двух эпизодах из Ливонской войны (1558–1583 гг.): «Это было уже в 1577 г. В это время возвращен был под власть короля Динабург, взятый обратно Борисом Савою и Вильгельмом Платером. Эти бдительные военноначальники, внимательные ко всяким обстоятельствам, заметив, что московский гарнизон страдает от недостатка съестных припасов, под видом дружбы и доброй военной приязни, послали туда несколько явств и питья, и в том числе бочку с водкой, – которую особенно любят москвитяне, по причине недостатка в настоящем вине. Когда москвитяне напились допьяна, те, заранее это предусмотрев, ночью приставили лестницы, взбежали на валы, которыми только была окружена крепость, и проникли в самую крепость, выгнали оттуда едва успевших опомниться от сна и опьянения москвитян и овладели таким образом ею. Немного времени спустя, затем и Венден был возвращен таким же образом. Под начальством Матвея Дембинского находился какой-то плотник-латыш, сестра которого находилась во власти москвитян; пользуясь предоставленною крестьянам свободою сношений, он часто приходил в Венден под предлогом свидания с нею. Раз улучив удобное время, он сделал восковой оттиск городских ключей, и, приготовив по этому образцу другие, доставил их Дембинскому. В назначенный день, который москвитяне праздновали у ворот города, Дембинский, подошел со своим наскоро собранным отрядом, и когда с одной стороны были приставлены лестницы, а с другой сбежались латыши, находившиеся в Вендене, то один из них отворив ворота, впустил поляков» 115 .

Джильс Флетчер отметил о русских следующее: «Стол у них более нежели странен. Приступая к еде, они обыкновенно выпивают чарку или небольшую чашку водки (называемой русским вином), потом ничего не пьют до конца стола, но тут уже напиваются вдоволь и все вместе, целуя друг друга при каждом глотке, так что после обеда с ними нельзя ни о чем говорить, и все отправляются на скамьи, чтобы соснуть, имея обыкновение отдыхать после обеда так точно, как и ночью. Если наготовлено много разного кушанья, то подают сперва печенья (ибо жареного они употребляют мало), а потом похлебки. Напиваться допьяна каждый день в неделю у них дело весьма обыкновенное. Главный напиток их мед, а люди победней пьют воду и жидкий напиток, называемый квасом, который (как мы сказали) есть не что иное, как вода, заквашенная с небольшою примесью солода» 116 .