Чтение онлайн

В конце концов после долгих и мучительных раздумий у Мадлен не осталось сомнений в участии здесь высших сил. Весь ее скепсис и вера в бесконечные силы человека разбились в дребезги о скалы Господнего могущества. С какой легкостью тот даровал и отнимал жизни… Имя ему – хаос!

Голос измучившейся души велел идти вслед за Михалем, подобно той римлянке, что проглотила горящие угли после смерти супруга. Опустив руки, Мадлен решила принести покаяние и отдаться правосудию. Нет ни ада, ни рая, ни справедливости и безнаказанности – всюду хаос, он поглотит всех, будь то вор или же благочестивая матрона, святой отец или убийца, с той разницей, что кого-то раньше, кого-то позже. Они в ожидании Судного Дня. Да Судный День давно настал! Чего ждать? Иди, и покончи со всем этим сегодня!

Именно будучи в одном коротком шаге от признания, Мадлен получила записку от цыгана.

Выбор невелик: смерть или бегство?

Случай отнял брата, случай протягивал руку.

«…Я приведу тебя к морю», – гласила последняя строчка письма Гарсиласо.

Мадлен шагнула в пропасть, выбрав наугад, точно игрок в кости.

– Мы во Фландрии? – внезапно остановившись, спросила она. Цыган не сдержал улыбки, услышав после довольно продолжительного молчания голос спутницы. Все эти целых три месяца пути она провела в мрачном безмолвии. Жила точно сомнамбула, почти не ела и не спала, чудом держась в седле и неизвестно откуда черпала силы. Под глаза легли темные круги, черты ожесточились. Мадлен походила на ангела скорби, и от прежней ясноглазой и розовощекой пансионерки не осталось и следа, только золотые кудри, которые она прятала под высокий воротник дорожной накидки.

– Это земли провинции Геннегау, – ответил Гарсиласо, натянув поводья. – Французы величают ее ласково и мягко – Эно.

– Значит, здесь начинаются Нижние земли – нидерландские провинции Филиппа Второго, – с задумчивостью произнесла она и вздохнула. – Фландрия…

Горькое предчувствие всколыхнуло ее сердце, которое только-только начало покрываться тонким слоем новой оболочки или, скорее, слоем ороговелости. История этих земель слишком походила на ее собственную, в сердцах этого народа, как и в ее сердце, горело пламя недоверия вещавшим устами призрачных богов. Точно так же, как и предстояло ей, эти земли пылали в руках призрачного монарха. Точно так же гордо подняв головы, пытались они воспротивиться гнету.

– За Эно находится Фландрия и Брабант, – продолжал цыган, – справа расположилась провинция Артуа, слева – Льежское епископство, Намюр и княжество Люксембургское, к северу лежат Голландия, Утрехт, Гельдерн и холодная Фрисландия – прославленная своими озерами, сколь прекрасными, столь же опасными, грозящими покрыть своими водами отнятые людьми пространства. Если ты хочешь увидеть море, то эти земли, как никакие другие принадлежат сей коварной стихии…

Следующим утром путники покинули Кенуа-ле-Конт и двинулись к Монсу, который совсем недавно выдержал тяжелую осаду, но так и не был отбит братом Оранского – ныне покойным Людвигом Нассауским. Не дождавшись помощи Вильгельма, в сентябре позапрошлого года тот бежал с остатками армии на север, а испанцы полностью завладели городом. Стоит ли говорить о печальной участи горожан, которых насчитывалось теперь не более нескольких сотен.

Дорога вела через Бовэ и Женли. Словно грозное предзнаменование под низким, затянутым тучами небом распростерлись опустошенные деревни, безжалостно вытоптанные поля, сожженные церкви, разрушенные фермы. Холодный, гонимый порывистыми ветрами воздух был пропитан порохом и смертью. Земля, где теперь все достояние заключалось в верещатнике и пустынных польдерах у берегов, обагренная кровью и опаленная огнем войны, бушующей здесь уже полсотни лет, земля бургундских фламандцев, некогда цветущая, превратилась в обглоданную кость. Фламандские пейзажи, изображенные на гравюрах множества книг, и каковые Мадлен всегда с наслаждением рассматривала, было не узнать. Старание художников приукрасить родные просторы не могло вознестись столь высоко, что картина становилась противоположностью оригиналу. С тех пор, как император Карл, раздав владения преемникам, покинул залу, опираясь на плечо Вильгельма Оранского, от знатной доли пирога, именуемого былым величием Священной Римской Империи, остались лишь жалкие крохи.

Карл V, чьим воспитателем был фламандец Адриан Флоренц Бойенс – в будущем папа Адриан VI, не мог не испытывать любви к нидерландцам, среди коих провел детство и юность, и более близок был к фламандской и итальянской знати, нежели к испанской. Самые отчаянные его полковники: принцы Оранские – Вильгельм и Людовик, граф Гаврский Ламораль д’Эгмонт, граф Горн – были нидерландцами, а маркиз Пескара и Андреа Дориа – итальянцами. В равной степени он отдавал должное народам других провинций, уважал их права и правителей каждой области и умел находить с ними согласие.

Быть может, в силу того, что реформация не проявляла смелости, или, быть может, оная и не проявляла смелости именно благодаря тому что, император искусно лавировал меж обоими течениями церкви, однако в годы правления «его светлейшего величества» нидерландские провинции пребывали в мире. Император, в чьих владениях никогда не заходило солнце, император – божий знаменоносец, победивший самого Барбароссу и избавивший Атлантику от турецких пиратов, имел дивную способность войной приходить к миру. Но к концу властвования, когда из бравого русоволосого воина он превратился в дряхлого старика, страдающего кашлем и подагрой, когда неуемная жажда расширить границы и без того обширной империи сузилась до желания уединиться в монастыре и насладиться покоем, религиозная оппозиция все чаще давала о себе знать. Императору случалось принимать суровые меры. Доколь он не решился сложить с себя корону, ставшую слишком тяжелой для одного человека. Императорский престол перешел его брату Фердинанду, а испанскую корону получил единственный законный сын Карла – Филипп.

Филипп Второй Габсбург… О нем говорили, как о крайне жестокосердном, кровожадном, свирепом и даже одержимом самодержце. Будоража Европу, Фама разносила самые страшные слухи об убийствах, чудовищных тюрьмах и безжалостных карах, что король устраивал в борьбе против ереси или, дабы доставить себе удовольствие. А следом приходил в неистовую радость каждый раз, когда докладывали о ежедневных мятежах, каковые тотчас жестоко подавляли его солдаты и служители инквизиции.

Но так ли всегда правдива Фама? Молодой испанский монарх являл собой образ скорее вечного недовольства, чем страстной праведности, был скорее чрезмерным формалистом, чем страдал нервными расстройствами. В глазах многих власть испанского монарха стала ярчайшим образцом коварства церкви. Филиппа Второго величали «Всекатолическое Величество», перед ним трепетал сам папа, ибо он был большим католиком, чем можно вообразить. Слишком безукоризненный в вопросах веры и закона.

Получив нидерландские провинции в качестве придатка к испанской короне – одного из самых благосостоятельнейших и процветающих придатков, ибо, сверх нидерландских владений, Испания располагала Миланом, Сицилией, Неаполем, обширными землями и сокровищами Америки, лучшей армией и лучшим флотом, – он не испытывал от этого и малой толики удовлетворения. Нидерландская знать, пустившая корни еще при Бургундских герцогах и пригретая некогда на груди Филиппа Доброго, словно гноившая плоть заноза, гордая, кичливая и непреклонная, приводила монарха в крайнюю степень раздражения. В то же время нидерландские земли приносили больше дохода в испанскую казну против всех вместе взятых Милана, Сицилии, Неаполя и призрачной Америки. А уж сколько поглощали лучшая армия и лучший флот!.. Но будучи родоначальником всех испанских предрассудков, будучи кастильцем от каблуков туфлей до кончиков волос, Филипп не желал приемлить тех, кого отец называл опорой империи.

Супротив отцу, Филипп был воспитан испанцем – профессором богословия из Саламанки, Хуан Мартинесом Силисео – благочестивым католиком, благочестивым до безумия. И хоть государь Испанский вырос человеком твердого ума, весьма рациональным, но чрезвычайно односторонним, упрямым, как все испанцы, и как все испанцы набожным, не приемлющим никакой ереси, кроме католической. Однако тайники его души хранили тонкие струны. Он боялся и избегал людей, но тем не менее питал тайный интерес к тем, в ком обнаруживал добродетельные качества. Вынужденный нести на плечах тяжкую ношу божьего помазанника и главы Габсбургского дома, он тяготел более к таинствам природы, страстно любил чтение, живопись и музыку, разрываясь между тяжеловесной религиозностью и воздушностью и простотой самой жизни. Читая Эразма Роттердамского, любуясь картинами Босха, он впадал в уныние, искренне сожалея, что страну, столь богатую великими умами, поразила схизма. И всегда недоумевал, как же ересь не убила все великое и прекрасное на этих богом проклятых землях, как не убила и на просторах Востока, Нового Света, как люди жили, творили и создавали мощные цивилизации не будучи при этом католиками. Кто вел их, богом покинутых?

Нидерландские провинции обиловали, в силу территориальной расположенности меж Францией, Швейцарией и Германией, протестантами, кальвинистами и лютеранами. Прыткой скорости роста «новых учений» сдержать было нельзя, зерна их нашли плодородную почву и на просторах нижних земель.

Дон Феллипе не желал мириться с тем, что в царстве своем имеет земли, где еретики в спокойствии проповедовали еретические проповеди, воздвигали еретические храмы и жили согласно еретическим законам. Восхищаясь и одновременно ненавидя Нидерланды, он принялся за беспощадную войну с инакомыслящими открыто, и с нидерландской знатью втайне, выгодно совместив один путь к двум целям.