Чтение онлайн

Друзья продолжают меня удерживать изо всех сил. Я рыдаю, всхлипываю, умоляю, зовя ма и Сида, и наконец сдаюсь.

– Можешь ему помочь? – спрашивает кого-то Бердок.

На лоб ложится прохладная рука. Пахнет цветами ромашки. Ко мне склоняется лицо Астрид Марч – искаженное болью, но удивительно спокойное.

– Выпей, Хеймитч. – Она прижимает к моим губам пузырек. – Пей, пока не скажу «хватит». – Несмотря на отчаяние, а может, и благодаря ему, я подчиняюсь. Рот заполняет сладость, успокаивает желудок. – Один, два, три, четыре, пять – все, хватит. – Она убирает пузырек, гладит по голове. – Молодец. Хорошо. Теперь попытайся отдохнуть.

Веки наливаются тяжестью.

– Что это?..

– Просто снотворный сироп.

– Ма… Сид…

– Знаю. Знаю. Мы сделаем что положено. Теперь спи. Спи.

Сплю как убитый больше суток. Просыпаюсь вялым, язык едва ворочается во рту. Я в гостях у Маккоев, надо мной стоит ма Луэллы с жестяной кружкой чая. Она рассказывает о пожаре, не стесняясь в выражениях, потому что горюет по дочери и знает: мне нужно знать все без прикрас.

– Заметил огонь наш Кейсон, когда возвращался с гулянки. Дом уже горел. Он заорал так, что мертвого поднимет. Мы все кинулись тушить, только насос качал слишком медленно, и ваш бак был пуст.

Все из-за меня! Удрал утром в день Жатвы, скинув обязанности по дому на брата.

– Я виноват, – бормочу я.

– Понятно, ты будешь винить себя во всем еще долго, но это подождет. Сегодня мы их похороним. Ты знаешь, чего хотела бы твоя ма.

То ли у меня шок, то ли отходняк от снотворного сиропа, только я ничего не понимаю, поэтому делаю, что велят. Има, старшая сестра Луэллы, привела в порядок костюм дядюшки Силия и начистила туфли. Больше мне надеть нечего, ведь дом сгорел. Снаружи жара, и все же я застегиваю пиджак с пузырьками шампанского, чтобы прикрыть пятна крови на рубашке после снятия аппарата – от стирки они лишь слегка побледнели.

– Ленор Дав, – говорю я Име. – Мне нужно к ней.

– Кейсон знает одного миротворца, который сказал, что сегодня у нее слушание у командира базы. Заявившись туда, ты ей ничем не поможешь, Хей. К тому же мы скоро выдвигаемся на кладбище.

Снаружи ждет простой сосновый ящик.

– Они держались друг за дружку, – поясняет мистер Маккой. – Мы решили, что пусть так и остаются.

Ма с Сидом прижались друг к другу навеки.

Гроб несут Бердок, Блэр и парочка заказчиков ма. Маккои выносят из-за дома Луэллу, и две группы идут вперед, двигаясь рядом. Все должны быть на работе, но сказались больными. К тому времени, как мы дошли до кладбища, там собралась пара сотен человек. Кажется, по сравнению с похоронами бабули это слишком много, потом я понимаю, что мы горюем не одни.

Выкопано пять свежих могил: для ма с Сидом, для Луэллы, для Мейсили, для Вайета.

– Для кого пятая? – спрашивает Бердок.

– Для Джетро Келлоу, – отвечает женщина, понизив голос. – Повесился вчера, когда вернулся его мальчик. Не вынес унижения.

Пришла мэр, чтобы произнести небольшую речь о наших близких. Слова несут не больше смысла, чем птичий щебет на окрестных деревьях. Пот струится сквозь рубашку, впитывается в пиджак. Меня тянет встать на колени и прижаться лицом к прохладному надгробному камню Эбернети, однако я пытаюсь держаться с достоинством, как хотела бы ма.

Возникает неловкий момент, когда я поднимаю взгляд, вижу свою союзницу по Дистрикту-12 в трауре и, бросаясь к ней, кричу: «Мейсили!» Она заливается слезами, прячет лицо в платок. Не Мейсили, а Мерили. Одинаковые, словно две горошинки в стручке. Мистер Доннер всхлипывает с ней рядом. Меня отводят на место. Похоже, я совершенно не в себе.

Гробы опускают в могилы. Люди берутся за лопаты, помогают закопать усопших. Землю утрамбовывают. Какая-то добрая душа кладет на каждый холмик по венку из полевых цветов. Люди плачут, рыдают. Так ужасно, что хочется убежать.

Бердок начинает петь своим ясным, нежным голосом:

В глазах твоих свет погас,

И ты в лучшем мире сейчас,

Я же стою на пороге,

Пора подвести мне итоги,

Закончить дела земные

И тогда уже в дали иные.

Сойки-пересмешницы, которые гнездятся на близлежащих деревьях, умолкают.

Я позже приду,

Когда песенку допою,

И пальцы о струны сотру,

Распущу ансамбль к утру,

Заплачу по своим счетам,

И прощу всем своим врагам.

Закончу дела земные

И тогда уже в дали иные.

Ведь здесь уже нет ничего,

Ведь здесь уже нет никого.

Скорбящие утихают.

Когда я любить научусь,

Голубкой к тебе прилечу,

Ведь здесь уже нет ничего,

Ведь здесь уже нет никого.

Песня убеждает, что наша разлука лишь временная, песня несет утешение сердцу. Думаю, Ленор Дав одобрила бы. Сойки-пересмешницы точно одобряют – они тут же подхватывают мелодию и заливаются вовсю.

Я обвожу взглядом толпу и вижу, как один за другим люди прижимают три средних пальца левой руки к губам и простирают к своим мертвым собратьям. Так мы прощаемся с теми, кто нам дорог. Я повторяю жест, подняв руку высоко, – мне много с кем нужно проститься.

На этом все кончено, меня уводят. Несмотря на свою растерянность, я замечаю, как Кейсон с перевязанными руками и лицом плюет на могилу Джетро Келлоу. Его никто не упрекает.

Мне хочется уйти, попытаться увидеть Ленор Дав на базе, но меня вновь убеждают не лезть туда. Неужели я думаю, что мое появление ей поможет? Самое лучшее – дождаться вестей. Позволить дядюшкам ее защитить. После гибели стольких детей в Квартальной Бойне в дистриктах неспокойно. Командир базы не захочет подносить спичку к запалу. Ленор Дав может отделаться суровой нотацией и отбытым сроком.

Маккои ведут скорбящих к себе домой, наполняют миски фасолевым супом с ветчиной. Увы, я не могу оставаться у них долго – в их глазах читаются немые вопросы про Луэллу, и я знаю, что должен дать им ответы. Пока я не готов, боюсь вновь потерять голову. Высидев положенное время, я извиняюсь и ухожу.

Иду домой и вдруг вспоминаю, что у меня нет дома. Лишь куча обгорелых бревен и насос. Я стою перед пожарищем, и тут тучи в моей голове начинают рассеиваться. Я уже в силах задаться вопросом: «Что же произошло?»