Рассвет Жатвы
Шрифт:
Я виновен по всем статьям и жду приговора.
Президент лишь улыбается.
– Приятного возвращения.
Глава 26
После церемонии – вечеринка в бальном зале президентского особняка. Я сижу в огромной золотой птичьей клетке, которая подвешена к главной люстре примерно на уровне глаз. Полагаю, это воспринимается как шутка – гостям нравится. На самом деле клетка заперта, и выйти я не могу.
Мои приятели-миротворцы стоят неподалеку, придавая тусовщикам смелости. Я смиряюсь и подшучиваю над спонсорами, позирую для фото – словом, всячески пытаюсь убедить президента Сноу, что теперь я на его стороне. Что я его марионетка, его игрушка. С тех пор как он пожелал мне приятного возвращения домой, кровь в моих жилах стынет. Что меня ждет? Если буду вести себя хорошо, это удастся отменить?
Мне приносят лакомые кусочки, кормят с рук, словно любимого пса. Я благодарно облизываю губы и ем, пока живот чуть ли не лопается. Надеюсь, в Дистрикте-12 этого не показывают. Может, люди меня и простят, но подобного поведения точно не забудут, особенно учитывая, что они никогда не узнают, сколько неприятностей я доставил Капитолию, благодаря чему и очутился в клетке. Такого позора мне не пережить.
Плутарх Хевенсби с командой, все еще приписанные ко мне, суетятся, снимая вечеринку. Он отводит взгляд. Я вновь сомневаюсь, могу ли ему доверять – в конце концов, он вышел сухим из воды, а у меня накопилось слишком много вопросов.
Всю ночь я не вижу ни президента Сноу, ни свою команду подготовки. Меня подбегают поздравить Прозерпина с Витом – весьма румяные и веселые. Друзилла и Магно, которых успех, похоже, примирил, целуются, нежничают и позируют со мной для фото. Магно даже имя мое не помнит и норовит назвать Хэмвичем, так что я чувствую себя чуть ли не сэндвичем. Единственная, кому действительно есть до меня дело, – Эффи Бряк. Она маячит неподалеку и наблюдает, ничуть не пытаясь примазаться к моему успеху.
И лишь в предрассветный час, когда гости начинают расходиться, к моей клетке бочком подходит Плутарх, делая вид, что занят исключительно своей несговорчивой камерой.
– Что происходит с моей семьей? А с Ленор Дав? – тихонько спрашиваю я.
– Про близких ничего не известно. Она все еще на базе, – шепчет он.
– Что?! Она сказала, что утром ее отпустят! Неужели снова арестовали?
– Нет. Ее так и не выпустили.
– Что?!
Он проходит дальше, оставляя меня переваривать эти ужасные слова. Так и не выпустили! Это была ложь. Подарок, чтобы я переживал не за нее, а за себя. И ведь сработало! Теперь я знаю, что она была совершенно беспомощна, полностью в их власти, пока я пытался уничтожить арену. Ее держат взаперти. Морят голодом. Пытают. Насилуют. Убивают. Окаменев от ужаса, я хватаюсь за золотые прутья. Поверить не могу, что я был настолько глуп!
Появляется женщина с кошачьими ушами, дразнит меня креветкой, водя перед носом. Мой рот машинально открывается, и я жую деликатес, пока ее подруга нас фотографирует. Деваться некуда, на кону жизнь Ленор Дав.
Наконец занимается рассвет, и мне разрешают облегчиться в отделанной розовым мрамором уборной со всякими финтифлюшками и мылом с ароматом роз. Я надеюсь, что сразу отправлюсь на вокзал, но вместо этого меня возвращают в апартаменты, где ждут свежие булочки и молоко. Чистая одежда. Похоже, домой я попаду не скоро.
Следующие десять дней меня возят по всему Капитолию – по вечеринкам, интервью и модным фотосессиям, чтобы я публично насладился своей победой. Самый рьяный подлиза за всю историю Игр! Я не брезгую абсолютно ничем. Ради жизни своих близких я готов буквально на все.
Наконец после вечеринки в зоопарке, длившейся всю ночь напролет, миротворцы отвозят меня на безлюдный вокзал, где все еще висят пропагандистские растяжки. «НЕТ МИРА – НЕТ ПРОЦВЕТАНИЯ! НЕТ ГОЛОДНЫХ ИГР – НЕТ МИРА!» и, разумеется, «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА! НЕТ КАПИТОЛИЯ – НЕТ МИРА!». И прощальный снимок президента Сноу с надписью: «МИРОТВОРЕЦ № 1 В ПАНЕМЕ».
Ожидающий возле вагона доктор ловко отсоединяет аппарат, оставляя липкие пятна, где зубья вцеплялись мне в грудь. Не могу сказать, что сильно этим опечален, хотя уже минут через пять наркотики выветриваются и шрам начинает болеть.
На этот раз никакой койки с кусачим одеялом мне не полагается. Вновь закованный в кандалы, я сижу в отсеке, откуда меня когда-то освободил Плутарх. Его не видать. Похоже, шоу действительно окончено. Поплотнее запахиваю пиджак дядюшки Силия и сижу в углу, чувствуя, как нутро охватывает боль.
Капитолию наверняка не терпится поскорее от меня отделаться, но поезд не трогается с места. Мне нужно домой. Мне нужно узнать, что случилось.
Через пару часов заходит миротворец с булкой и коробкой молока. Я все еще на диете Сноу.
– Почему не едем? – спрашиваю я.
– Ждем твоих друзей, – кивает он на окно и уходит.
Моих друзей? Здесь у меня друзей нет. Может, он про мою команду? Выглядываю в окно. По платформе везут три тележки. На каждой стоит деревянный ящик. После короткого замешательства до меня доходит: это гробы. Луэлла, Мейсили и Вайет поедут домой со мной. Я думал, их давно похоронили и они мирно покоятся со своими предками на холме в Дистрикте-12. Ничего подобного! Мы закончим свое путешествие вместе.
Я сползаю по стене, меня бьет крупная дрожь. Представляю, в каком состоянии их тела после колесниц, клинков и птиц. Представляю, как их семьи рыдают на вокзале, поворачиваются ко мне спиной или, что еще хуже, обращаются ко мне за объяснениями. Капитолий всегда отправляет павших вместе с победителем? Или это прощальный подарок для меня лично?
Гробы грузят в поезд, раздаются приглушенные удары. Совсем близко. Наверное, в соседнем вагоне. Двери захлопывают. Поезд трогается. Я скрючиваюсь на полу, прижавшись лицом к стене, жалея, что не заслужил гроб. Но нет, меня ожидает «приятное возвращение».
Мысли обращаются к Ленор Дав. К моей девушке из семьи музыкантов. Что же случилось с его певчей птичкой? С таинственным победителем из Дистрикта-12? Возможно, она жива. Он-то жив. И все же она совершенно исчезла из памяти Дистрикта-12. Президент Сноу приказал ее убить? Нет, тогда он был совсем мальчишкой едва ли старше меня. Властью он еще не обладал. Не то что сейчас… Какие у него планы на мою голубку? Вспоминаю песенку, которую цитировала бабушка Мейсили, когда хотела придать ей храбрости: «То, что можно отнять у тебя, и гроша не стоит!» Смело сказано. У меня можно забрать многое – маму, братишку, любимую, – а, кроме них, я ничем особо не дорожу.
Невольно вспоминается другая песня. Тоже запрещенная. Ленор Дав иногда играет ее для Бердока.
В полночь, в полночь
К дубу приходи,
Где вздернули парня, убившего троих.
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой.
В полночь, в полночь