Развитие креативности, или Дюжина приемов остроумия
Шрифт:
Вверх лезут в той же позе, что и ползают.
Вежливый вопрос: благополучно ли вы добрались вчера домой? Свидетельствует еще о наших прежних нравах и мостовых.
Некий поэт спросил, нравится ли Шамфору написанное им дву-стишье. «Очень, — заявил Шамфор, — только нельзя ли его сократить?»
Некто, кому дама уступила раньше, чем он оказался в состоянии этим воспользоваться, попросил ее: «Не могли бы вы, сударыня, еще четверть часа хранить добродетель».
Объявление: «Продается автоответчик Калашникова».
Единственное, что в нем было мужественного, он не мог обнаружить из-за приличий.
В искусстве укладывать максимум слов в самую крохотную мысль ему не было равных.
Смотрю на нашу старость с одобрением, Мы заняты любовью и питьем; Судьба нас так полила удобрением, Что мы еще и пахнем и цветем.Улучшить человека невозможно, и мы великолепно безнадежны.
Рольер сказал Шамфору: «Я сделал всего лишь одну дурную вещь в своей жизни». «Когда же она кончится?», — спросил тот.
Весь день суетой загубя, плетусь я к усталому ужину, и вечером в куче себя уже не ищу я жемчужину.2.7. Ирония
Свобода начинается с иронии.
Ирония может опираться на общий исторический или социальный контекст, а также на узкий контекст общения группы. Прием остроумия «ирония» как средство конвенциального общения выполняет функцию группового самоутверждения посредством перенесения негативных качеств на объект иронии и повышение за счет этого своей относительной ценности. В этом проявляется компенсаторно-защитный механизм иронии. О значимости действия данного механизма свидетельствует наличие разнообразных иронических форм выражения отношения к происходящему: учтивая насмешка, злобная насмешка, жестокая насмешка, горькая ирония, подражание, миловидное притворство, приписывание черт. Такая богатая палитра чувств не наблюдается ни в одном приеме остроумия. На уровне бытовых межличностных отношений ирония выполняет коммуникативно-полемическую функцию, устанавливая особые взаимоотношения между собеседниками. Особый психологический контекст основывается на совместном прошлом опыте общения и деятельности. Впрочем «семантическая информация, которую адресат получает из данного сообщения, определяется тезаурсом этого адресата», — подчеркивает Ю.А. Шрейдер (10). Значение юмора как защитной функции высоко оценено З. Фрейдом. Он пишет, что остроумие может быть понято как высшая из защитных функций (11).
О сложности, многоплановости рассматриваемого приема общения свидетельствуют также различные оттенки красок понятия «ирония», имеющихся, по мнению исследователей, в творчестве различных поэтов и писателей. Так, ирония предстает «мстительницей» и «утешительницей» у А.И. Герцена, «насмешливой критикой» у В.Г. Белинского, Н.А. Некрасова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.Г. Чернышевского, «сливающейся со стихией юмора» у Н.В. Гоголя, «пародийной» у Козьмы Пруткова, «романтической» у А.А. Блока.
Средства выражения иронии простираются от паралингвисти-ческих до лингвистических. Группы иронических слов и выражений, по мнению В.Н. Вакурова, подразделяются на общеязыковые и индивидуально-стилистические (1). Значимость иронии как коммуникативного приема подчеркивается наличием слов с постоянно закрепленной за ними эмоционально-экспрессивной окраской, имеющих в словарях пометку «ирон.» (ироническое). Такой чести не удостоин ни один из приемов остроумия. Приведем в качестве иллюстрации сказанного словарную трактовку термина «ареопаг» — высшего органа судебной и политической власти в Древних Афинах, в настоящее время — высокое собрание, нередко употребляется — с иронией.
Категория «ирония» в разные эпохи существенно видоизменялась. Так, Аристотель называл иронией такой прием, когда мы говорим одно, а делаем вид, что говорим другое, или когда мы называем что-либо словами, противоположными по смыслу тому, о чем мы говорим. Аристотель считал, что ирония — наиболее подходящей вид смеха для свободного человека, так как пользующийся ею вызывает смех ради собственного удовольствия, а шут для того, что бы забавлять других. В «Риторике» Аристотель советует сделать иронию своим «оружием», подчеркивая при этом, что ирония присуща тому, кто обладает «величием души». Такая точка зрения свидетельствует о понимании важности Аристотелем применения в речевой коммуникации рассматриваемого приема. По отзывам древних, в иронии всех превзошел Сократ. В диалоге «Пир» Алки-вад, обращаясь к своему собеседнику, говорит: «Неужели ты поверил всему, что Сократ сейчас говорил? Разве ты не знаешь, что бы он тут ни говорил, все обстоит как раз наоборот» (4). «Ирония Сократа» в настоящее время понимается как философский способ сомнения и одновременно способ обнаружения истины. Сократ притворялся единомышленником оппонента, поддакивал ему и незаметно доводил его взгляд до абсурда. Сократовская ирония предлагала насладиться диалектикой мышления при поиске истины и моральных ценностей (диалог Платона «Пир). Подчеркивая роль иронии Сократа, А.Ф. Лосев писал, что эта ирония имеет своей целью изменять жизнь к лучшему и быть активным рычагом во всем воспитании человека» (5).
Иронию иногда описывают как «отголосок мудрости бессмертных Богов, никогда не принимавших жизнь всерьез». Об активном использовании приема остроумия ирония свидетельствуют античные мифы, населенные такими действующими лицами, как беспощадные богини судьбы, обычно предрекающие смерть героев. Они названы «Парки», т. е. «щадящие»; яростные и злобные богини мести «Эвмениды» — «милостивые», «благосклонные». Римляне называли иронию «столичным притворством». Цицерон считал, что ирония — это такой вид смешного, когда мы говорим иначе, чем чувствуем, то есть когда мы серьезно шутим.
Давая характеристику иронии как приема остроумия, Климент Александрийский утверждает, что цель иронии — «возбудить удивление, довести слушателя до раскрытого рта и до онемения». И далее продолжает, выражая всеобщий взгляд на иронию на протяжении средних веков, «истина же через нее нигде не преподается». Ему вторит другой непререкаемый авторитет Фома Аквинский, неодобрительно называя иронией «манеру притворно умалять себя». При этом подчеркивается, что ирония является пустой и вредной, так как разрушает веру в авторитеты. Если учесть тот факт, что за заслуги перед католической церковью Фому Аквинского причислят к лику святых, становится более понятным его неодобрительное отношение к приему остроумия «ирония». Такое отношение знаменитого защитника церкви тем более подчеркивает силу и значимость приема «ирония» как в аффективном, так и в когнитивном плане.
В XVII веке возрастает интерес к понятию «ирония». Среди появившихся трудов, посвященных проблеме остроумия, особое внимание исследователей этой проблемы привлекают работы итальянца Тезауро. В своих работах ученый подчеркивает, что не существует явления, ни столь печального, ни столь возвышенного, чтобы оно не могло превратиться в шутку.
В Германии интенсивная разработка вопросов иронии начинается в XVIII веке. Теория иронии является центральной частью эстетики Ф. Шлегеля. Отличительные особенности иронии немецких романтиков — расширение понимания иронии до мировоззренческого принципа. Ирония, регистрируя противоречия во всем без остатка, как в сфере реального, так и идеального помогает возвыситься над ними. Ф. Шлегель проводит весьма смелую параллель, говоря, что «ирония — внешняя форма парадокса». В этой мысли подчеркивается когнитивная сторона механизма иронии. Ирония диалектична по своей природе, что в значительной степени способствует ее реализации как компенсаторно-защитного механизма. По меткому наблюдению Ф. Шлегеля, в иронии все должно быть шуткой и все должно быть всерьез, все простодушно откровенным и все глубоко притворным. Согласно Ф. Шлегелю, ирония — это такое расположение духа, когда на все смотрят сквозь пальцы, бесконечно поднимаются над всем ограниченным, так же, как и над собственным искусством, добродетелью или гениальностью.
Шиллер считал, что ирония доступна не только литературе, но и другим видам искусства (скульптуре, живописи, музыке). В настоящее время этот ряд вполне правомерно может быть расширен за счет изобразительных средств кино и телевидения.
Активность иронии романтизма (конец ХVIII до середины XIX) проявляет себя в движении к внутреннему миру вследствие и ради определенного отношения к внешнему миру. При этом компенсаторный механизм иронии реализуется через утверждение мечты, внутренней свободы и полноты жизни личности, того, что человек утрачивает в действительности. Ф. Шлегель, выделяя свободу в романтической иронии, называет ее сократовской, подчеркивая ощущение личности превосходства над жизнью. Но в иронии Сократа отсутствует «умственное», внутреннее восполнение действительной жизни, его ирония лишь удерживает от ложных суждений. Романтическая ирония как протест отличается и от иронии Вольтера, сосредоточенной прежде всего на «бичевании пороков общества». Ирония романтиков направлена на обретение личностью себя посредством разрешения внутриличностных противоречий.
Блестящее исследование по иронии проведено выдающимся отечественным психологом С.Л. Рубинштейном. Описывая механизм иронии, ученый подчеркивает, что она «расщепляет то единство, из которого исходит юмор. Она (ирония) противопоставляет положительное отрицательному, идеал — действительности, возвышенное — смешному, бесконечное — конечному. … Ирония разит несовершенства мира с позиций возвышающегося над ними идеала» (9).
Рассматривая коммуникативную функцию иронии, Честерфилд подчеркивает, что при использовании данного приема остроумия человек говорит прямо противоположное тому, что думает. В письме к сыну Филиппу Стенхопу (1732–1768) от 15 июля 1739 года Честерфилд писал: «… помни, что всякая похвала, если она не заслужена, становится жесткой насмешкой и даже больше того — оскорблением и всего нагляднее обличает людские пороки и безрассудства».