Чтение онлайн

В один из дней к нам снова пришел Эрэйн. От него я узнал, что с Нортаном всё в порядке, насколько это вообще было возможно в его состоянии, и, по словам императора, он делал заметные успехи в лечении.

Эта новость сняла часть напряжения, которое всё это время сидело во мне глухой тяжестью.

После того как я ознакомился с донесениями из армии, стал распределять подразделения для охраны границы и расписывать план действий, стараясь учитывать каждую мелочь, потому что теперь любая ошибка могла стоить слишком дорого.

Да, я не мог быть там рядом со своими воинами, не мог лично вести их вперёд, как делал это всегда, но всё ещё мог руководить ими отсюда, просчитывать шаги, направлять, выстраивать оборону так, чтобы минимизировать потери.

И, кажется, впервые я становился таким генералом, который не бросается в бой вместе со своими людьми, не идёт впереди, принимая на себя первый удар, а занимает руководящую роль, остаётся позади, анализирует, отдаёт приказы, связывает воедино разрозненные участки фронта.

Мне это было странно, почти непривычно, будто у меня забрали часть меня самого, но следовало учитывать собственное состояние и понимать, что сейчас я принесу больше пользы именно так.

Потому я внимательно изучал все донесения и отчёты, что принёс мне лично император, прежде чем отдать свои приказы, отмечал, где уже усилили патрули, какие отряды лучше сформировать из прибывших подкреплений, где стоит увеличить наблюдение, а где наоборот — оставить малые мобильные группы.

Я отдельно продумывал действия на случай, если туннели будут обнаружены ещё, как быстро реагировать, какие силы перебрасывать первыми, где держать резерв и как перекрыть возможные направления выхода тварей, чтобы не допустить повторения того, что уже едва не стоило нам слишком многого.

И снова делал пометки на картах, чтобы связать все с местностью и заранее учитывать возможные изменения в планах.

Так проходили наши дни.

***

Аннабель

Ночью я долго не могла уснуть.

Дети уже спали. Арт, как обычно, свернулся клубком, уткнувшись носом в одеяло, Филипп лежал на спине, привычно закинув руку за голову, и даже во сне у него было то самое упрямое выражение лица, которое он так удачно унаследовал от отца.

В доме стояла тишина, плотная, живая, не мёртвая, как в лагере перед прорывом, а другая — лесная, дышащая. За стенами скрежетали деревья, негромко перекликались ночные птицы, и где-то совсем далеко, в глубине Гиблого Леса, раздавался протяжный вой, к которому я привыкла ещё ребёнком и который давно перестал меня пугать.

Я лежала, смотрела в потолок и понимала, что не сплю не из-за Леса.

Из-за него.

Из-за того, что Рейгард был здесь. Под одной крышей со мной так долго и так близко, как не был никогда. Из-за того, что между нами больше не осталось тайн, но легче от этого не стало. Наоборот. Всё стало слишком открытым. Слишком голым. И каждый взгляд, каждое слово, каждое молчание теперь резало сильнее.

Я ещё какое-то время лежала, потом всё-таки поднялась, накинула тёплый платок на плечи и тихо вышла, стараясь не скрипнуть половицей.

Дверь открылась бесшумно.

Снаружи было темно. Костёр у дома почти догорел, только красные угли ещё дышали слабым жаром. И у самой кромки света, чуть в стороне, я сразу увидела его.

Рейгард стоял, опираясь на трость.

Высокий. Сильный даже сейчас с этой тростью. Плечи широкие, спина прямая, хотя я знала, чего ему стоит просто удерживать себя на ногах. Он стоял ко мне боком и смотрел в темноту леса, будто пытался разглядеть там ответы.

Я не подошла сразу.

Остановилась у двери, вглядываясь в него. На душе вдруг стало тесно, словно что-то сжалось внутри и не давало сделать шаг вперёд. Всё это время я держала дистанцию между нами. Что-то не давало мне возможности переступить через себя, сделать этот последний шаг, сократить расстояние, которое мы сами же между собой выстроили. Да, всё уже было давно обговорено, многое сказано вслух, и казалось, что больше не осталось скрытого, но… это нечто всё равно мешало нам, висело между нами невидимой стеной, тонкой, почти прозрачной, но от этого не менее прочной.

— Ты почему не спишь? — тихо спросила я.

Он обернулся не сразу.

Посмотрел на меня, и даже в темноте я увидела, каким уставшим было его лицо, как глубоко лежат тени под глазами.

— А ты? — вместо ответа спросил он.

Я пожала плечами и подошла ближе. Остановилась рядом, но не слишком близко, оставляя между нами то самое расстояние, к которому мы оба уже привыкли и которое оба ненавидели.

— Не спится.

Он хмыкнул.

— Мне тоже.

Некоторое время мы просто стояли молча. Я смотрела перед собой, он — чуть в сторону. Ночной воздух был прохладным, свежим, пах травой, влажной землёй и едва уловимо — дымом. От Рейгарда тянуло лекарствами, чистой тканью и им самим. И я слишком остро чувствовала это.

Потом Рейгард медленно, осторожно перевёл вес на трость, будто устраивался удобнее, и произнес:

— Просить прощения легче, чем жить с тем, что я сделал.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Рейгард… мы уже все обсудили…

— Нет. Дай сказать, — тихо, но твёрдо перебил он.

Я замерла. Он повернул ко мне голову.

— Я был с другой женщиной, пока ты была моей женой. Как бы я это ни называл тогда, как бы ни оправдывал себя свободой, злостью, обидой, навязанным браком, это всё равно была измена. Подлость. И я знаю, что ранил тебя этим так, как, может быть, не ранил бы даже ударом клинка.

У меня перехватило дыхание.

Я столько раз мысленно прокручивала этот разговор. Столько раз представляла, что скажу ему, если он когда-нибудь заговорит об этом прямо. Но сейчас, когда он действительно стоял передо мной и произносил это вслух, все заготовленные слова куда-то исчезли.

— Я не буду врать тебе, Бель, — продолжил он. — Не стану говорить, что тогда любил тебя, просто не понимал этого. Нет. Я был слеп. Глуп. Ослеплён своей обидой, своей жаждой выбрать не тебя, а хоть что угодно, лишь бы не то, что мне навязали. Я сделал из тебя символ своей несвободы и сам в это поверил. А ты всё это время была живым человеком. Моей женой. Матерью моих детей. Моей истинной. И я… не захотел это увидеть.

Он сглотнул.

— И за это я у тебя прошу прощения.

Сердце стукнуло так тяжело, что мне захотелось схватиться рукой за грудь.

Я смотрела на него и не узнавала в этом мужчине того Рейгарда, с которым прожила столько лет. Тот не умел так говорить. Тот не умел так признавать вину. Тот скорее бы сломал себе челюсть от стиснутых зубов, чем выговорил хотя бы половину этого. Тот Рейгард был генералом и умел только приказывать или ставить перед фактом. Единственно верным были только его слова, а не слова других.