Чтение онлайн

– Не соглашайся, – сказал он тихо, но в каждом слове звенела сталь. – Он тебя унизил. Растоптал. А теперь делает вид, что ничего не было. Еще и пытается заставить тебя исправлять его собственные ошибки! Не бывать этому. Никому не позволяй, Лида, садиться тебе на шею.

Отец был прав, и я кивнула. Я могу вернуться, меня ждут. А могу и просто послать их подальше. Теперь у меня есть выбор, и я сделаю его сама. И никто мне будет не указ.

– Конечно, пап, я и не планировала соглашаться.

– Вот и славно, – улыбнулся он, – пойду разбужу нашего соню.

– Разбудишь?

– Да, а чего дрыхнуть? Дел много у нас.

– Это каких?

– Пойдем, Лид, школу смотреть, – постановил отец.

Я чуть нахмурилась, не сразу поняв, к чему эта спешка.

– Сейчас? – переспросила.

– А почему и не сейчас? – пожал он плечами. – Ты же сама сказала, что надо что-то делать. А перемена деятельности, между прочим, лучше всего помогает. Проверено. Когда не знаешь, за что хвататься – начни хоть с чего-нибудь. Оно само выведет.

Отец скрылся в недрах дома. А я стала убирать посуду, вспоминая, как вечером укладывала сына спать. Мы снова обсудили с ним в подробностях случившееся с отцом, и я тихо поведала ему о поведении бабушки и Алины. Сказала, что они меня очень обидели и не поддержали. Он слушал молча, внимательно, не перебивая, мой мальчик всё понял. Затем кивнул и еще раз сказал, что он останется со мной, и этого мне было достаточно.

Идти в школу прямо сейчас, да еще и с Егором, казалось безумной затеей, но я поняла, что отец прав. Надо что-то делать. Важное, полезное.

И это не развод, это не восстановление авторства работы. Эти процессы могут затянуться на долгие месяцы. Нужно было делать что-то своими руками и помогать людям.

После того как Егор позавтракал, мы вышли из дома. Сын бодро шагал рядом со мной с рюкзаком за плечами, куда они с дедом уложили какие-то инструменты. Утро дышало свежестью, и хотелось улыбаться.

– Я ведь поначалу думал, отдохну здесь немного, дом родителей в порядок приведу, – произнес отец, как будто мы с ним продолжали давно начатый разговор. – А потом вернусь. Побыл тут немного и понял – не выйдет. Ни отдохнуть, ни вернуться. Университет… он ведь как второй дом был. И там была моя дорогая Анна Валерьевна. Да она везде была, Лид, ты же знаешь. Всё у нас пополам было. Из университета ушел, а дома еще хуже было, невыносимо. Если в доме хозяйки больше нет… то и жить в нем невозможно. Пусто было. Каждый уголок о ней напоминал. А здесь всё другое. Всё просто. Дом, сад, хозяйство. Руки трудятся, а голова отдыхает. Жизнь… просто жизнь. Ты поймешь скоро.

Я слушала и невольно соглашалась. Перемена места уже пошла мне на пользу. Что бы я делала сейчас, будь я дома? Плакала бы? Собирала бы вещи Алексея, по коробкам и сумкам всё раскладывала? Нет. Лучше быть тут. С сыном, с отцом.

Просто жить. Жить жизнь. Хорошая фраза, мне нравится.

Проходя мимо двора Торопова, я услышала металлический лязг. Ну надо же. Этот мужчина не умел сидеть без дела. Резкий звук железа, бьющегося о железо, заставил меня вздрогнуть и поднять глаза. А ведь не хотела туда смотреть, но не смогла удержаться.

Торопов стоял у капота машины, припаркованной у самой калитки. Обнаженный торс, выцветшие джинсы, руки, измазанные маслом по самые локти. Склонившись над мотором, он колдовал над ним с уверенностью человека, знающего толк в технике. Загорелая спина, широкие плечи, уверенные движения будто примагнитили мой взгляд. Даже стыдно стало, в горле от смущения пересохло. Вот вроде не девица, а раскраснелась, запнулась, сбившись с шага. Сердце подпрыгнуло в груди и суматошно забилось.

Отец и Егор остановились и в удивлении уставились на меня, отставшую от них на пару шагов. Егор будто бы спрашивал:

– Мам, ты чего?

А отец… Ну, у отца глаза искрились озорством, будто он разгадал причину моего странного состояния.

И мы бы незаметно прошли мимо, но из-за моей заминки Торопов обратил на нас внимание. Когда его взгляд скользнул по мне, я ощутила, будто меня пронзили насквозь.

Ни улыбки, ни кивка. Просто взгляд. Прищуренный, изучающий. Взгляд-сканер, холодный и беспристрастный. Оценивающий. Как вчера, когда он мысленно, но очень зримо вынес мне вердикт: плохая мать и маргиналка, воспитавшая сына-побродяжку!

Я поспешно отвернулась. Слишком резко. Торопов коротко поздоровался и снова занялся починкой мотора.

Мы пошли дальше.

– Не обращай внимания, – проговорил отец, заметив мое замешательство. – Он просто не так понял ситуацию с Егором.

– Да мне всё равно, – буркнула я в ответ. И тут же поняла, что лгу.

Мне не всё равно. Но разубеждать Торопова я бы не стала. Пусть думает, что его душеньке угодно! Кому и что я должна доказывать?

И тут я стала себя ругать. Костерить за то, что мне почему-то важно его мнение. Важно, что этот надменный мужчина плохо обо мне думает. Эти чувства были непрошеными, они царапали нутро. Я их не понимала.

И злилась! Зачем я вообще о нем думаю?

Он мне никто. Посторонний. Забыть и не думать!

Едва мы прошли пару шагов, как снова завибрировал телефон. Отец уже что-то вовсю рассказывал Егору, так что они не заметили, что я оторвалась. А потом… А потом дрожь пробрала меня по полной. Потому что я увидела имя звонившего контакта.

Алина.

Ноги приросли к земле.

Я нажала на вызов.

– Алина?

В ответ... тишина...

– Доченька, это ты? Что случилось?

И снова тишина, давящая. Я застыла на месте, стала звать ее, но Алина молчала, а потом и вовсе раздались короткие и безжалостные гудки.

Она отключилась.

Я осталась стоять с телефоном в руке, не понимая, что только что случилось. Плохая связь? Или она не смогла сказать то, что хотела? Не осмелилась?

Что?! Что?

Меня настигло жестокое разочарование, и тупая боль расползлась за грудиной. Боль, которую мне снова пришлось спрятать, чтобы не расстраивать близких.

Отец позвал меня.

– Лид, ты идешь? Почти пришли.

Он как раз забирался на пригорок, Егор за ним, я стала поспевать за ними.

И вот наконец мы добрались за полуразрушенного здания школы.

Алексей

Алексей сидел на шатком пластиковом стуле в больничном кафетерии и жевал резиновую булочку. Других в этот час уже не осталось.

Она была сухой, безвкусной, как бумага.

Пластиковый стакан с чаем долго остывал, пить его было невозможно.