Чтение онлайн

– Хочу увидеть все документы, – требую я. – Каждую жалобу, каждое показание. У меня есть право знать, кто и в чём меня обвиняет.

– Безусловно, – кивает Орлова. – После прохождения процедур вы получите полный доступ к материалам дела. А пока...

– А пока я отстранена от работы по анонимным доносам, – заканчиваю за неё.

– По обоснованным сигналам о возможной профессиональной некомпетентности, – поправляет она сухо.

Встаю со стула, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и бессилия.

– Это неправомерно, – говорю. – Я буду обжаловать это решение.

– Это ваше право, – соглашается Клочков. – Но до разрешения ситуации вы можете работать только в качестве консультанта. Никаких операций, никакой ответственности за жизни пациентов.

Выхожу из кабинета на подгибающихся ногах. В коридоре несколько коллег делают вид, что не видят меня. Другие бросают сочувствующие взгляды, но никто не подходит. Понятно – никто не хочет связываться с врачом, который "находится под следствием".

У поста медсестёр останавливаюсь, опираясь на стену. Нужно перевести дыхание, собраться с мыслями. Но голова кружится, руки дрожат. Всё, ради чего я училась, работала, к чему стремилась пятнадцать лет – рушится на глазах.

– Лена? – знакомый голос заставляет поднять голову.

Максим стоит рядом, в хирургическом костюме, с обеспокоенным лицом.

– Что случилось? – спрашивает он, подходя ближе. – Ты выглядишь...

– Меня отстранили, – говорю тихо, стараясь не привлекать внимания проходящих мимо. – Павел подал жалобу. Официальную. О моей профессиональной некомпетентности.

Лицо Максима каменеет.

– Какого чёрта... – начинает он, потом ловит себя, понижает голос. – Пойдём, поговорим.

Он ведёт меня в свой кабинет, закрывает дверь, усаживает в кресло.

– Рассказывай всё, – говорит, присев на край стола.

Рассказываю о встрече с комиссией, об анонимных доносах, о временном отстранении от операций. Максим слушает молча, но я вижу, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки.

– Сукин сын, – выдыхает он, когда я заканчиваю. – Он решил добить тебя полностью. Семья, дети, теперь работа...

– Что мне делать, Максим? – спрашиваю, чувствуя, как подступают слёзы. – Без работы, без права оперировать... это конец моей карьеры. А в суде Павел использует это как доказательство моей неадекватности.

Максим встаёт, начинает ходить по кабинету.

– Нет, – говорит он решительно. – Этого не будет. Я не позволю ему уничтожить тебя.

– Что ты можешь сделать? Ты же не главврач, не член комиссии...

– Могу многое, – он останавливается, смотрит на меня. – У меня есть связи в министерстве здравоохранения, в медицинской ассоциации. Могу поднять вопрос о неправомерности отстранения без веских доказательств.

– Но это рискованно для тебя, – возражаю я. – У Павла тоже есть связи. Влиятельные друзья. Он может...

– Мне плевать, что он может, – перебивает Максим. – Ты отличный врач, Лена. Один из лучших хирургов, с которыми я работал. И я не позволю какому-то манипулятору разрушить твою карьеру ради мести.

В его голосе такая решимость, такая готовность встать на мою защиту, что на глаза наворачиваются слёзы – на этот раз благодарности.

– Спасибо, – говорю тихо. – Но ты рискуешь своим положением...

– Лена, – он подходит, берёт меня за руки. – Послушай меня внимательно. Я не позволю этому ублюдку сломать тебя. Ни как женщину, ни как мать, ни как врача. Мы будем бороться. Вместе. И мы победим.

Стук в дверь прерывает наш разговор. Максим отпускает мои руки, говорит:

– Войдите.

В кабинет заходит доктор Соколов, один из старших хирургов отделения. Его лицо мрачное.

– Максим, – говорит он, не глядя на меня. – Нужно поговорить.

– О чём? – спрашивает Максим настороженно.

– О том, что разумнее держаться в стороне от... определённых ситуаций, – Соколов наконец смотрит на меня. – Пока они не разрешились официально.

Понимаю, о чём он. Коллеги уже получили сигнал – лучше не связываться с отстранённым врачом. Не поддерживать, не защищать. Береги собственную репутацию.

– Владимир Николаевич, – Максим встаёт во весь рост, – если вы намекаете на то, что я должен отказаться от поддержки коллеги...

– Я намекаю на то, что у некоторых людей очень длинные руки, – перебивает Соколов. – И очень хорошая память. Подумай о своей дочери, о своём будущем.

– О своём будущем я думаю каждый день, – отвечает Максим холодно. – И это будущее включает в себя способность смотреть в зеркало без отвращения к себе.

Соколов пожимает плечами.

– Твой выбор. Но не говори потом, что не предупреждали.

Он уходит, оставляя за собой тяжёлую тишину.

– Видишь? – говорю я. – Уже начинается. Тебя предупреждают, запугивают. Из-за меня ты можешь потерять...

– Лена, – Максим поворачивается ко мне, – неужели ты думаешь, что я из тех людей, которые бросают друзей в трудную минуту?

– Нет, но...

– Тогда больше об этом не говори, – он садится рядом со мной. – Мы в одной команде. И команда не сдаётся.

Остаток дня прохожу как в тумане. Собираю личные вещи из ординаторской, прощаюсь с медсёстрами. Некоторые жмут руку сочувственно, шепчут слова поддержки. Другие отворачиваются, делая вид, что не видят.

У выхода из больницы меня догоняет Ирина.

– Лена, подожди! – кричит она, задыхаясь от быстрого бега.

– Привет, Ира, – говорю устало. – Уже слышала новости?

– Слышала, – она берёт меня под руку. – И считаю это полным бредом. Ты лучший врач в отделении, все это знают.

– Не все, судя по сегодняшнему дню.

– Дураки есть везде, – машет рукой Ира. – Но умных людей больше. И мы тебя поддерживаем.

– Мы?

– Я, Света, доктор Морозова из терапевтического, многие другие. Мы готовы дать показания о твоей компетентности, написать характеристики.

Её слова согревают. Значит, не все коллеги отвернулись. Значит, есть те, кто готов встать на мою защиту.