Чтение онлайн

К концу 1880-х годов национальные политики и комиссии штатов провозглашали, что «разрушение человеческой жизни гораздо больше в мирной промышленности, чем на войне». По сравнению с Гражданской войной с ее огромным количеством жертв это было очевидной неправдой, но по сравнению с другими американскими войнами это не было таким уж преувеличением. Несчастные случаи на производстве ежегодно приводили к большим жертвам, хотя и не к большим, чем во время Американской революции, Войны 1812 года, Мексиканско-американской войны и Индейских войн. Горнодобывающая промышленность, железнодорожные работы, строительство, труд на сталелитейных и железоделательных заводах приводили к такому количеству погибших и раненых, что казалось, что нация производит «армию калек». [1267]

Война с ее человеческими жертвами и ранениями была метафорой первой инстанции, но с точки зрения смертности более подходящей метафорой были бы роды. Уровень смертности в промышленности был примерно таким же, как и среди рожениц. Чтобы сохранить семью и дом, работающие мужчины парадоксальным образом попадали в зону риска, которой долгое время подвергались женщины. Смертность при родах была выше, чем где бы то ни было в промышленно развитом мире, и составляла семь или более смертей на тысячу родов для американских женщин в целом. Смертность среди чернокожих женщин была почти в два раза выше. Хотя в 1890 году число случайных смертей среди мужчин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет было в пять раз больше, чем среди женщин той же возрастной группы, из-за смертей при родах женщины по-прежнему вели более рискованный образ жизни. Плохо обученные врачи и антисанитарные условия, которые привели к послеродовой лихорадке, стали причиной кровавой бойни. [1268]

Статистика крайне неполна, но с 1850 по 1880 год вероятность того, что американские мужчины в возрасте от десяти до пятидесяти лет умрут от несчастного случая, выросла на две трети, с 7 до 12 процентов от общего числа смертей. В 1860 году на долю железнодорожных аварий приходилось менее 1 процента смертей среди этой мужской когорты, а в 1890 году этот показатель подскочил до 3 процентов. В конце XIX века опасность труда возросла во всех индустриальных странах, но в Соединенных Штатах она росла быстрее и выше, чем в других странах, и была гораздо опаснее, чем столетие спустя. [1269]

Горное дело всегда было опасным, и хотя некоторые новые технологии сделали добычу более безопасной, то, что технология давала одной рукой, она забирала другой. Машинные буры, электрические фонари с их проводами и кабелями в сырых шахтах, динамит, пар и электрические лифты устранили старые опасности, добавили новые и позволили шахтам углубляться во все более и более рискованные места. Смертность в шахтах твердых пород в Колорадо, Айдахо, Монтане и Южной Дакоте была в два раза выше, чем в Великобритании и Германии, где на тысячу шахтеров приходилось около трех смертей в год. Если учитывать только подземных шахтеров, то в Колорадо смертность составляла около шести человек на тысячу. Ежегодные показатели смертности от несчастных случаев в шахтах даже не учитывали главную опасность: шахтерскую чахотку или фтизис, которая была артефактом машинного бура и мелких частиц, которые он производил. По сравнению со взрывом, пожаром, падением или обрушением шахты, он убивал медленно. [1270]

Железные дороги, символ нового времени, обеспечивали самую опасную работу из всех. В 1890-х годах смертность среди американских железнодорожников составляла более восьми человек на тысячу. Это было не просто связано с характером железных дорог: американцы умирали на работе в два раза чаще, чем те, кто работал на британских железных дорогах. Среди железнодорожников — тех, кто находился в движущихся поездах, — показатель составлял от девяти до одиннадцати смертей на тысячу человек, что все еще ниже показателя смертности чернокожих женщин при родах. Жертвы были вызваны не столько зрелищными авариями, сколько повседневной работой: сцепкой и расцепкой вагонов, составлением поездов и установкой ручных тормозов на грузовых поездах, для чего мужчинам приходилось перебираться через крыши движущихся вагонов в любую погоду. К 1893 году, когда Конгресс принял первый национальный закон о безопасности, ежегодно 1567 железнодорожников погибали и 18 877 получали травмы. [1271]

Ежедневная борьба за то, кто будет решать, как проводить работы, лежала в основе безопасности рабочих и их самоидентификации как мужчин. Шахтеры, которые могли прочесть об опасностях плохо проветриваемой шахты, хотели сами определять, когда и как им работать. Железнодорожники хотели определить, когда безопасно вести поезд и как его вести. Профсоюзы требовали государственного регулирования шахт, обязательных проверок шахт и обязательного внедрения средств безопасности, таких как автоматические сцепки на железнодорожных вагонах. Все это стало причиной долгих и изнурительных боев. [1272]

Организованные рабочие боролись за установление правил игры. И часто им это удавалось. Хотя статистика говорит о том, что после Великих потрясений процент успеха снизился, стороны оставались относительно равными. В период с 1886 по 1889 год рабочие выиграли 44% забастовок и пошли на компромисс в 13% случаев. [1273]

Дефляция сделала 1880-е годы особенно нестабильными. С одной стороны, дефляция означала, что если бы рабочие могли просто поддерживать существующую зарплату, они бы зарабатывали больше, потому что доллар дорожал, и их покупательная способность, таким образом, увеличивалась. Но дефляция и конкуренция также усилили давление, которое работодатели оказывали на заработную плату. Убежденные в возможности улучшения условий труда, рабочие чувствовали угрозу со стороны статус-кво, состоящего из долгих часов работы, частой безработицы, бремени болезней, сокращающейся продолжительности жизни и постоянного давления на заработную плату. Для многих американцев, которые не относили себя ни к «труду», ни к «капиталу», взрыв забастовок свидетельствовал о том, что страна движется к условиям, которые они ассоциировали с Европой.

Изменчивость социальных условий в Америке привела к тому, что многие люди, не являвшиеся ни работниками, ни крупными работодателями, были заинтересованы в исходе забастовок, вспыхивавших по всей стране. Идеал свободного труда представлял социальную мобильность как однонаправленную, а наемный труд — лишь этап в жизни, но на деле люди двигались как вниз, так и вверх. Мужчины и женщины, работавшие за зарплату, занимались фермерством или открывали небольшие предприятия: магазины, салуны, лавки и пансионы. Когда эти предприятия терпели крах, их владельцы возвращались в ряды наемных работников. От переписи к переписи люди могли переходить от рабочего класса к мелким собственникам, не меняя своих убеждений, ассоциаций и лояльности. [1274]

Таким образом, у извозчиков были союзники не только в рабочем движении. Многие мелкие собственники симпатизировали рабочим, которые были их друзьями, соседями и родственниками. Особенно в больших и малых городах квалифицированные рабочие были известны своим соседям: мужчины с семьями и домами, которые часто занимали местные должности. Как и рыцари, фермеры и мелкие собственники склонны были делить общество на производителей и непроизводителей, а не на капитал и труд. Внутри большой и колеблющейся массы «производителей» — фермеров, квалифицированных рабочих и мелких собственников — у американцев была сильна способность не доверять тем, кто выше и ниже их, непроизводителям. Такое отношение делало Гулда, который олицетворял людей, разбогатевших без производительного труда, идеальным врагом. После неудачной и ожесточенной забастовки против его Western Union в 1882 году один машинист заявил в Конгрессе, что «Джей Гулд никогда не зарабатывал много, но владеет ужасно много». Этого мнения придерживались не только рабочие. Коллис П. Хантингтон описал Гулда как стервятника, «как обычно, слетающегося на одну вещь [или] другую и высасывающего часть ее жизненной крови, а затем снова взлетающего на другую тушу». [1275]

Когда рыцари под руководством Джозефа Бьюкенена одержали победу над Гулдом, они обрели сочувствие и сторонников не только среди рабочего класса.

Бьюкенен, как и Генри Джордж, был печатником, ставшим журналистом, и ярым синофобом. Он стал эклектичным радикалом: номинально анархистом, а практически — социалистом, который верил, что рабочие могут оказывать влияние как на рабочем месте, так и через избирательные урны. Он выиграл забастовки против Union Pacific, и когда в начале 1885 года Гулд снизил зарплаты на Wabash and Missouri, Kansas and Texas и Missouri Pacific, Бьюкенен и рыцари заставили Гулда отменить сокращения. Это событие, как никакое другое, вызвало приток членов в ряды рыцарей. [1276]

Паудерли не хотел вступать в противостояние с Гулдом в 1886 году, но обстоятельства вынудили его пойти на это после того, как Гулд нарушил соглашение, заключенное Бьюкененом. Гулд и его менеджеры сдержали свои обещания в отношении самых влиятельных работников — железнодорожников, чьи навыки делали их труднозаменимыми. Но они отказались восстановить сокращение заработной платы для секционных рабочих и верстальщиков, как они обещали. Когда Гулд не смог выполнить свои условия, Паудерли принял участие в переговорах с Юго-Западной системой Гулда, но к тому времени Рыцари боролись с внутренними разногласиями и новыми членами, которые начали забастовки, к которым Рыцари были плохо подготовлены. Исхудавший, Паудерли не выдержал давления. В ноябре 1885 года он заболел, в декабре подумал, что сходит с ума, и подал прошение об отставке с поста Великого Мастера Рабочих. Но он продолжал работать. К марту 1886 года запросы на хартии для новых собраний поступали с частотой около пятидесяти в день и переполняли совет. Паудерли и центральный комитет выпустили циркуляр «Не спешить» с просьбой приостановить все организационные мероприятия на сорок дней, не допуская новых забастовок и бойкотов. Это не сулило ничего хорошего. [1277]