Чтение онлайн

Рыцари не смогли заручиться такой же поддержкой общества, как в 1885 году. От того, как общество, местное правительство и власти штата выступили на стороне компании или на стороне рабочих, часто зависела судьба забастовки. В забастовках 1885 года власти штатов в основном сохраняли нейтралитет, а когда местные власти вмешивались, они часто выступали на стороне забастовщиков. В любой крупной забастовке критические решения принимались рано. Позволит ли местная полиция работодателям вооружить «скабрезников» — термин, образованный от старого английского слова «шлюха» и применявшийся к забастовщикам, — или привлечь вооруженную охрану, обычно нанятую детективным агентством Пинкертона, для защиты своей собственности и нанятых ими рабочих? Или же они разоружат пинкертонов и отщепенцев и назначат бастующих рабочих для поддержания порядка? Решение зависело от того, занимают ли рабочие и сочувствующие им лица местные органы власти. Ненависть к «монополии» пересекала классовые границы и часто ставила местных чиновников на сторону местных жителей. Аналогичные соображения действовали и на уровне штатов. [1289]

В 1886 году бизнесмены Среднего Запада обычно выступали против рабочих, но не из симпатии к корпорациям. В Цинциннати, например, бизнесмены выступали против профсоюзов, даже отрицая существование классов. Они апеллировали к переосмысленному республиканизму, который подчеркивал гражданственность, общественное благосостояние и хорошее правительство таким образом, что эти вещи были идентичны их интересам. Рыцарям нужно было противостоять таким формулировкам, но, не доверяя прессе, они не предоставили общественности свою версию истории, что позволило Гулду выстроить повествование о забастовке. Агрессивность профсоюза и неспособность дать убедительное объяснение забастовке не превратили бизнесменов из маленьких городков в сторонников Гулда, но сделали их менее склонными поддерживать забастовщиков, тем более что забастовка отрезала их от торговли. Они воспринимали и рыцарей, и железную дорогу как мощные внешние организации, нарушающие местную жизнь. [1290]

Суды переломили ход забастовки на Юго-Западе. В Техасе суд, контролирующий управление компанией Texas and Pacific, признал забастовку незаконной и разрешил использовать федеральных маршалов для ее подавления. Еще более неожиданно в середине марта федеральные суды штата Миссури вынесли запрет на участие в забастовке, предписав им покинуть железнодорожные территории. Это вывело конфликт на улицы. Гулд и его железные дороги смогли собрать деньги, оружие и адвокатов, а рыцари — нет. [1291]

Сочетание вооруженных людей, служащих на железных дорогах, и разъяренных забастовщиков и их сторонников, которые были полны решимости продолжать забастовку и остановить поезда, оказалось смертельно опасным. Многие забастовщики отстаивали право людей на труд и полагались на убеждение, чтобы остановить их, но другие считали, что только общинное насилие может противостоять насилию железных дорог, их помощников и стрелков. Забастовщики полагались на силу численности, чтобы запугать бастующих, но, столкнувшись с запретами и присутствием вооруженной охраны, некоторые перешли к поджогам, выводу из строя поездов и забиванию камнями экипажей. К концу марта 1886 года бои разгорелись в Форт-Уорте, Сент-Луисе и Ист-Сент-Луисе, штат Иллинойс. Противники изображали забастовщиков как опасные толпы; забастовщики указывали на вооруженных стрелков, которые стреляли в толпы, содержащие женщин и детей. В любом случае забастовщикам противостояла вооруженная сила штата, поскольку к полиции и уполномоченным стрелкам присоединились ополченцы. К апрелю, если не произойдет чуда, забастовка была обречена. Суды взяли верх над государственной политикой. [1292]

Великая забастовка на Юго-Западе стала крупнейшей в стране, но центром Великого переворота стал Чикаго. Трудовые волнения там включали в себя все элементы, волновавшие рабочих в середине 1880-х годов: приток новых членов в профсоюз «Рыцари» (который, как никакой другой профсоюз, олицетворял благородную, хотя иногда и губительную позицию, что ущерб одному — это ущерб всем), борьбу за контроль над работой, опасности и увольнения, связанные с распространением механизации, и возобновление борьбы за восьмичасовой день. Все это приобрело политический характер.

Политика Чикаго приняла критический оборот как раз в тот момент, когда Великое потрясение набирало обороты. В 1885 году способность мэра Картера Харрисона завоевать голоса рабочего класса и сохранить социальный мир рухнула. Свою роль в этом сыграли Фрэнсис Уиллард и ВКТУ. Активизировавшаяся кампания за умеренность стала сигналом к возвращению евангелического среднего класса в чикагскую политику. И хотя WCTU и его союзникам не удалось добиться принятия в городе желаемого закона о воздержании, они добились от штата законопроекта о лицензировании, который закрыл многие небольшие салуны города, повысил цены на алкоголь и дал Чикаго новые налоговые поступления. Противодействие Харрисона ограничениям на продажу спиртного и другим законам, регулирующим личные расходы по моральным соображениям, а также его обходительность и обаяние обеспечили ему голоса немцев и ирландских католиков. Законопроект о лицензировании вырвал у него из рук сумилитарное законодательство и лишил его точки опоры, на которой держалась его коалиция. Это не могло произойти в худшее время. Обвинения в мошенничестве против Демократической машины стоили ему голосов немецких либералов и сделали его уязвимым для давления со стороны элитной Лиги граждан. Бизнесмены успешно настаивали на том, чтобы город использовал новые доходы от продажи спиртного для найма большего числа полицейских. В 1880-х годах число полицейских на душу населения в Чикаго увеличилось с одного на 1033 жителя до одного на 549. Город стал примером общенациональной тенденции. [1293]

Полиция, состоящая в основном из ирландских католиков и представителей рабочего класса, по природе своей не была на стороне работодателей, но Харрисон, желая противостоять возрождающейся Лиге граждан, поставил во главе полиции людей, симпатизирующих бизнесу. Главным среди них был капитан Джон Бонфилд, ирландец, но республиканец, способный, но жестокий. Бонфилд прославился, жестоко разогнав забастовку трамвайщиков, которая парализовала город в 1885 году. Компания, которую ненавидели как клиенты, так и работники, спровоцировала забастовку, уволив людей за принадлежность к профсоюзу. Толпы людей сначала блокировали пути, останавливая поезда, в которых ехали рабочие, и время от времени забрасывая их и полицию камнями. 3 июля Бонфилд развязал руки полиции, чтобы очистить улицы. Он подал пример, проломив череп семидесятилетнему мужчине. Под дубинками оказались девочка-подросток, торговцы овощами и газетами, копатели канав, чинившие газопровод, а также забастовщики. Полицейские били дубинками всех, кто медленно двигался, включая детей, и нападали на тех, кто называл их крысами. Они арестовали еще сотни человек. Харрисон защитил Бонфилда, согласившись с его утверждением, что дубинки сегодня предотвращают стрельбу завтра. Это ознаменовало поворот от полицейских сил, которые часто неохотно вмешивались в столкновения между забастовщиками и рабочими. Поддержка Харрисоном Бонфилда ослабила, но не положила конец его союзу с рабочими, поскольку мэр также вынудил компанию пойти на некоторые уступки. [1294]

Готовность полиции к насильственным действиям также проистекала из разногласий внутри самого рабочего класса. Речь шла о религии, но разделение не было ни сектантским, ни этническим. В Чикаго процветал агностицизм; в конце концов, это была родная база «Великого агностика» Роберта Ингерсолла, который был популярен на Среднем Западе и являлся ведущим политиком-республиканцем. Но не менее заметными были иммигранты-вольнодумцы, агностики и атеисты, связанные с социализмом и анархизмом. Хотя некоторые анархисты, например Спис, использовали Библию в качестве революционного текста, большинство презирали религию. Лишь небольшое число, возможно, 5 процентов, рабочих-иммигрантов в Чикаго были вольнодумцами и атеистами, но они были громкими и заметными. Анархисты высмеивали религиозные праздники и духовенство, приводя в ярость полицейских-католиков. [1295]

И евангелисты, и католики признавали свою слабость в среде рабочего класса. В 1890 году число людей, не связанных с организованной религией, — 43 процента населения Чикаго — превышало число католиков (30 процентов), протестантов (23 процента) и иудеев (3 процента). Неприсоединившиеся были в основном представителями рабочего класса. У церквей практически не было шансов обратить анархистов, но в 1885–86 годах они предприняли попытку религиозного возрождения, чтобы привлечь на свою сторону гораздо более многочисленных рабочих, которые были отчуждены от организованной религии, но не были вольнодумцами. В Чикаго находилась штаб-квартира Дуайта Муди, ведущего протестантского евангелиста страны, и Муди «с уверенностью ожидал… такого возрождения… …какого Чикаго не переживал уже много лет». За январским пробуждением Муди последовало пробуждение Сэма Джонса и Сэма Смолла, «двух душеспасительных Сэмов». Хотя газеты сообщали о большом количестве рабочих на обоих возрождениях, участники возрождения говорили только по-английски, а их успехи казались в подавляющем большинстве представителями среднего класса. Католики более успешно действовали в приходах рабочего класса, поскольку их священники говорили на нескольких языках. Паудерли, который оставался набожным католиком, не выступал против возрождений. Рыцари стремились получить религиозную санкцию на проведение трудовых реформ. Чикагские анархисты высмеивали и возрождения, и попытки рыцарей приспособиться к ним. Такое разделение было типичным для двух очень разных рабочих движений. [1296]

Зимой и весной 1886 года в Чикаго прошли демонстрации и забастовки рабочих. Одни из них организовывал Центральный рабочий союз, другие возглавляли рыцари. Для сторонних наблюдателей волна забастовок, маршей и митингов рабочего класса весной 1886 года казалась единым восстанием, но оно состояло из двух потоков. Первый был связан с рыцарями, которые в июле 1886 года насчитывали 22 592 члена в Чикаго, и с квалифицированными рабочими, организованными в городскую Ассамблею торговли и труда, которая в марте насчитывала пятьдесят профсоюзов и около 20 000 членов. Эти профсоюзы, как правило, были англоязычными и состояли из коренных жителей или ирландских католических иммигрантов. Второе течение сосредоточилось в Центральном рабочем союзе (ЦРС). В него входили немецкие и богемные рабочие, многие из которых были совсем недавно иммигрировавшими, а некоторые — анархистами и революционными социалистами. Они были недовольны неспособностью братств противостоять механизации и сокращению штатов и неспокойны под руководством англоязычных квалифицированных рабочих. Как и рыцари, они выступали за организацию как неквалифицированных, так и квалифицированных рабочих. В CLU входило двадцать четыре профсоюза, в том числе одиннадцать крупнейших в городе, и 20 000 членов. Энгельс все больше разочаровывался в этих немецких социалистах, которые не могли выйти за рамки жестких сектантов и организовать более широкий рабочий класс. [1297]

Соперничающие группировки часто не хотели иметь ничего общего друг с другом. Обе группы говорили на разных языках, пели разные песни, поднимали разные знамена и даже развевали разные флаги. На обоих были изображены звезды и полосы, но на демонстрациях иммигрантов американские флаги преобладали над красным флагом социализма. Красный флаг означал революцию, за которую радикалы выступали вместо профсоюзов, но содержание этой революции оставалось туманным. Несмотря на склонность к заумным идеологическим спорам, в 1880-е годы границы между анархистами, социалистами и коммунистами не были четко очерчены. Например, те, кто называл себя анархистами, не обязательно были последователями русских Михаила Бакунина и Петра Кропоткина, чьи конкурирующие версии анархизма стали олицетворением движения. Большинство анархистов не принимали ни разговоров о бомбах, ни пропаганды дела, как называли терроризм. Их противники сводили радугу радикализма к одному оттенку, да и сами радикалы не очень понимали, что отделяет одну группу от другой. В 1882 году Иоганн Мост, один из ведущих чикагских анархистов, проиллюстрировал, почему легко запутаться: «Я следую четырем заповедям. Ты должен отрицать Бога и любить Истину; поэтому я атеист. Ты должен противостоять тирании и стремиться к свободе; поэтому я республиканец. Ты должен отвергать собственность и отстаивать равенство; поэтому я коммунист. Ты должен ненавидеть угнетение и разжигать революцию; поэтому я — революционер. Да здравствует социальная революция!» [1298]