Чтение онлайн

Черные фермеры еще не были полностью вне сферы его или союзных симпатий (хотя к концу своей карьеры он был таким же ярым расистом, как и все остальные в стране), но его сердце было на стороне белых фермеров. «Вам предстоит борьба, — говорил он аудитории, состоящей из ветеранов Конфедерации, — не кровавая, как тогда, но такая же ожесточенная; не с теми, кто пришел освободить ваших рабов, а с теми, кто пришел сделать из вас рабов». Победа Уотсона напомнила демократам, что даже если подъем популистов помог им на Севере, он потенциально угрожал им на Юге. [1575]

На Севере Хоуэллс испытывал общее отвращение к партии республиканцев. Его соратники-республиканцы, по его мнению, были своими злейшими врагами: такие люди, как сенатор Куэй, подкупали Пенсильванию для Гаррисона, одновременно работая против законопроекта Лоджа. Республиканцы сделали большой подарок промышленникам, но те отказались повышать зарплату своим работникам, оттолкнув рабочих от партии. Однако он верил, что успех демократов окажется временным. Он был уверен, что они злоупотребят своей победой и будут вытеснены из власти. Убежденный в том, что «плутократия» «крепко сжимает страну», он полагался на то, что ее спасут другие. Он ожидал «упадка старых партий и роста новой, которая будет означать истинное равенство и настоящую свободу». Он не считал это призывом к баррикадам. Он и его близкий друг Марк Твен оставались «теоретическими социалистами и практическими аристократами». [1576]

У Хоуэллса были более личные и неотложные заботы. Его дочь Уинни — «печальная проблема» — и поступление сына в Гарвард истощили его эмоционально и финансово. К ноябрю 1888 года Хоуэллсы приступили к очередному дорогостоящему лечению, ставшему последней надеждой для Уинни. Единственный другой выбор казался «слабоумием и смертью». Диагноз был поставлен — истерия; лекарство — насильственное кормление. Уинни умерла в марте того же года от сердечной недостаточности. Вскрытие показало, что у нее неуточненное органическое заболевание. [1577]

Ее смерть на время перенесла отвращение и разочарование Хоуэллса в американской политике в редко посещаемое место. До конца правления Гаррисона оставалось два года, но президент находился во власти своих врагов, а друзей у него почти не было. Политика стала одновременно нестабильной и странно предсказуемой. Республиканцы победили в 1888 году, воспользовавшись просчетами демократов в отношении тарифов. Демократы победили в 1890 году, воспользовавшись просчетами республиканцев в отношении тарифов. В 1892 году они могли победить с еще большим отрывом. Тариф имел значение сам по себе, но в основном он имел значение потому, что стал ярлыком для обозначения преимуществ и неравенства индустриальной экономики. Сталелитейная промышленность была в числе главных бенефициаров тарифа, и Эндрю Карнеги проложил себе путь к вершине этой отрасли. Он стал лицом тарифа, что не пошло на пользу республиканцам.

В 1880-х годах Эндрю Карнеги жил со своей матерью в отеле «Виндзор» — «горе вишневого кирпича и раствора» — на Сорок шестой улице и Пятой авеню в Нью-Йорке. В отеле были большие квартиры, роскошные апартаменты и «чуваки»: американский тип, который находился где-то между парижскими фланерами и английскими мастерами. Их можно было узнать по экстравагантной одежде, обычно нежелательному вниманию к женщинам и иногда желанному вниманию друг к другу. Windsor служил для элитных бизнесменов тем же, чем вашингтонский отель Willard служил для лоббистов и политиков во время Гражданской войны. Лиланд Стэнфорд и Джордж Вестингауз жили здесь, когда бывали в Нью-Йорке. Особняк Джея Гулда находился неподалеку на Пятой авеню, и он иногда проводил время в холле, читая газеты и встречаясь с брокерами и компаньонами. У Карнеги был свой стол в столовой, и любезный Карнеги был рад общаться с другими плутократами, но не хотел быть причисленным к обывателям. [1578]

Карнеги уравновешивал свою способность делать деньги серьезным отношением к идеям. Это отличало его от других магнатов. Его успех в сталелитейном деле наглядно продемонстрировал, как работает американская промышленность, какие конкурентные факторы ее формируют, какие государственные программы ей благоприятствуют. Тщательно созданный им самим образ бедного и благодарного иммигранта, подтягивающегося на своих ногах, закрепил за ним, наряду с Эдисоном, статус символа успеха индивидуализма и свободного труда. Его труды демонстрируют реальную вовлеченность в проблемы огромного богатства среди острой бедности. Размышляя о распределении доходов, он неуклюже натолкнулся на одно из величайших изменений в американской экономике, когда вопросы производства уступили место вопросам потребления, когда производство сместилось от капитальных товаров к потребительским, и когда вопросы изобилия сменились убеждениями о нехватке. Он предлагал решения, выработанные в одном индустриальном мире, для другого, совсем другого мира, и это отсталое видение парадоксальным образом сформировало филантропию.

Карнеги стремился быть мудрецом, а не просто плутократом. Он коллекционировал интеллектуалов, особенно стареющих британских либералов, таких как Герберт Спенсер, Уильям Гладстон, Мэтью Арнольд и поэт Эдвин Арнольд. Карнеги любил понтировать, и с возрастом его становилось все труднее заткнуть; он мог довести британцев до исступления своими восхвалениями Соединенных Штатов и их возможностей. Похоже, он искренне верил в это, хотя десятилетиями не хотел становиться американским гражданином, сделав это только в 1885 году, когда окончательно оставил надежду стать членом британского парламента. Гражданство не заставило его меньше времени проводить в Великобритании, где он построил роскошное шотландское поместье. Английский писатель Уильям Блэк дал ему прозвище «Шотландец со звездой», но британские интеллектуалы по-прежнему любили его больше, чем Соединенные Штаты. Когда Карнеги привез Спенсера в Питтсбург и похвалил город как пример эволюционного прогресса, Спенсер сказал: «Шесть месяцев проживания здесь оправдывают самоубийство». Эдвину Арнольду сочетание энтузиазма Карнеги и реальных Соединенных Штатов показалось слишком тяжелым. Он сказал своему врачу, что если не уедет, то умрет. Арнольд отменил свое лекционное турне и бежал в Японию. [1579]

Некоторые британские либералы — Джеймс Брайс, безусловно, разделял взгляды Карнеги на Америку, — но ни один британский интеллектуал не любил Соединенные Штаты так, как Генри Джеймс любил Англию. Брайс считался выдающимся викторианцем: альпинист, историк, дон Оксфорда, член парламента, а позднее посол Великобритании в Соединенных Штатах. Он начал посещать страну в 1870-х годах. На него произвели впечатление не утонченность и культура нации, а скорее ее надежда и «неиссякаемая сила и жизнеспособность». Американские либералы, такие как Годкин, повлияли на его влиятельный рассказ о Соединенных Штатах «Американское содружество» и приняли его с энтузиазмом. [1580]

Уильям Дин Хоуэллс обедал с Карнеги и Эдвином Арнольдом (который красил свою бороду в фиолетовый цвет) в феврале 1892 года, до того как Арнольд покинул дом. Они обедали, как и следовало ожидать, в ресторане Delmonico’s «среди красивых и модных женщин, которые заполонили это место». У Карнеги было «какое-то странное свиное лицо, проницательное, шутливое и сдержанное. Он рассказывал шотландские истории и отстаивал закон». Хоуэллсу он понравился, но он «не хотел бы быть одной из его рук». Несколько недель спустя Хоуэллс, будучи редактором Cosmopolitan, попросил у Карнеги статью «Поэзия фунта стали». Он польстил Карнеги, но статью не получил. Время было неподходящее: Карнеги спровоцировал неприятности с рабочими, бастовавшими на его заводе в Хоумстеде, штат Пенсильвания. В стали оставалось не так много поэзии. [1581]

Путь к Хоумстеду растянулся почти на два десятилетия. Она прослеживала успехи и неудачи американской экономики, а также сильные стороны и значительные ограничения людей, которые стремились контролировать ее и извлекать из нее прибыль. Мельницы Карнеги производили железо и сталь — то, из чего другие люди делали другие вещи, которые были движущей силой американского экономического роста. Рабочие превращали сталь в железные дороги: двигатели, мосты и, прежде всего, рельсы. Они превращали сталь в новые здания, возвышающиеся в американских городах. Короче говоря, они превратили сталь в инфраструктуру, от которой зависел американский бизнес. Товары-производители, такие как сталь и железо, наряду с сырьевыми товарами, особенно сельскохозяйственными, а не потребительскими, были движущей силой американского роста после Гражданской войны. Великие американские состояния были связаны с железными дорогами, железом и сталью, нефтью и финансами.