Республика, которую он защищает. Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865-1896
Шрифт:
III
Отношение белых к опасности, которую негры, индийцы и китайцы представляли для белого протестантского дома, вытекало из давних расовых установок, но оно также отражало реальную и глубокую тревогу по поводу дома. В конце XIX века дом приравнивался к нуклеарной семье, и если распространенность нуклеарных семей и их существование в идентифицируемых домохозяйствах были мерилом здоровья дома, то дом был повсеместным и процветающим. В конце XIX века примерно в 90 процентах американских семей было двое родителей. [343]
343
Herbert S. Klein, A Population History of the United States (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 141; Stephen Ruggles, «Family and Household Composition», in Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, fig. Ae-C. Семейное положение матерей с детьми младше 18 лет: 1880–1990.
Однако тревога за дом оставалась ощутимой; она проистекала из трех совершенно разных источников. Одним из них была расовая угроза белому дому со стороны чужаков. Она могла переходить в угрозу со стороны мормонов и католиков. Вторым источником было беспокойство по поводу того, что дети растут только с одним родителем, особенно с женщиной, или вообще без родителей. Последним и самым сложным источником было недовольство мужчин женским доминированием в домашнем пространстве, определявшем викторианский дом, и частичный уход мужчин из этого пространства в мужские убежища — от салуна до братских орденов, таких как масоны и одд-феллоу.
Даже если подавляющее большинство детей проживало в домах с двумя родителями, это все равно оставляло 13% белых и 30% черных детей в домах с одним родителем. В течение столетия в домах с одним родителем в три-четыре раза чаще оказывались женщины, чем мужчины. Кроме того, существовали сироты, либо помещенные в детские дома, либо оставленные на произвол судьбы на улице. Такие дети занимали в викторианской художественной литературе гораздо больше места, чем викторианское общество: Том Сойер, Гекльберри Финн и многочисленные герои романов Горацио Элджера были одними из самых известных. Но в обществе, где в 1900 году 20–30 процентов всех детей теряли родителей до пятнадцати лет, остаться сиротой было вполне реальной возможностью. Развод был незначительной причиной отсутствия родителей, стоявшей далеко позади смерти и дезертирства. [344]
344
Klein, 141; Alexander B. Callow, The Tweed Ring (New York: Oxford University Press, 1969), 54–55; Ruggles, fig. Ae-C. Семейное положение матерей с детьми младше восемнадцати лет: 1880–1990; Mintz, 157; Таблица Ae38–78: Родственные и неродственные подсемьи, по расе и полу референта и типу подсемьи: 1850–1990, в Исторической статистике США, с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition.
К 1870-м годам в Нью-Йорке тысячи бездомных детей — уличных оборванцев, мальчишек-газетчиков и чистильщиков обуви, и Горацио Элджер был одержим ими как в своей художественной литературе, так и в жизни. До и во время Гражданской войны он стремился стать серьезным романистом и поэтом. Он никогда не зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя, и поэтому, чтобы пополнить свой доход, обратился сначала к преподаванию, а затем к служению. Когда его призвали в армию, он получил отказ из-за близорукости и своего роста: 5 футов 2 дюйма. В 1864 году его жизнь изменилась. Его назначили священником Первой унитарианской церкви в Брюстере, штат Массачусетс, и он решил посвятить себя юношеской художественной литературе. Как он говорил позже, «я отдал свое перо мальчикам, и мир избавился от множества плохих стихов и амбициозной прозы». Кроме того, это «платило бы мне больше». [345]
345
Callow, The Tweed Ring, 54–55; Gary Scharnhorst and Jack Bales, The Lost Life of Horatio Alger, Jr. (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 58–62.
Писательство удалось лучше, чем служение. Современные определения сексуальности подходят к концу XIX века не больше, чем современные определения расы; они оба изобретались по мере того, как шло время. Горацио Элджер испытывал сексуальное влечение к мужчинам, но сексуальные контакты между мужчинами в девятнадцатом веке не обозначали гомосексуальность мужчины. Сексуальные контакты между мужчинами могли быть грехом, как мастурбация, но это еще не означало, что мужчины, которые им предаются, занимают отдельную сексуальную категорию. Однако Элджер испытывал особое сексуальное влечение к мальчикам, и это переходило вполне четкую моральную границу. Во время его служения ходили слухи. Церковь провела расследование и сообщила, что он совершил «преступление не меньшего масштаба, чем мерзкое и отвратительное преступление — неестественное знакомство с мальчиками…» Элджер оставил свое служение и уехал в Нью-Йорк. [346]
346
Там же, 66–67; Estelle Freedman and John D’Emilio, Intimate Matters: История сексуальности в Америке, ред. Estelle B. Freedman (New York: Harper & Row, 1988), 121–24; George Chauncey, Gay New York: Gender, Urban Culture, and the Making of the Gay Male World, 1890–1940 (New York: Basic Books, 1994), 13, 21–27.
В Нью-Йорке он начал писать юмористическую литературу для религиозных изданий и изданий, ориентированных на школьников. Он увлекся так называемыми уличными арабами Нью-Йорка, тысячами бездомных детей города. Он подружился с ними, помогал им и открывал для них свои комнаты, что, учитывая его деятельность в Брюстере, выглядело бы как возвращение мотылька к огню. Возможно, так оно и было. Он так и не женился и не обзавелся обычным викторианским домом, но несколько мальчиков приехали к нему жить или отдыхать. О скандалах больше не упоминалось. Похоже, он считал свою работу с ними своего рода покаянием. [347]
347
Шарнхорст и Бейлс, 70–79.
Они также были источником прибыли; уличные арабы послужили вдохновением для «Оборванца Дика», его первой и самой успешной книги, опубликованной серийно в 1867 году. В книге отсутствовали насилие и секс на улицах Нью-Йорка. Это была дидактическая нравоучительная фантастика с простыми персонажами, но она также была полна местного колорита. «Оборванец Дик» послужил образцом практически для всех последующих произведений Элджера для юношества. Хотя он давал своим героям разные имена, ситуации и приключения, герой всегда был один и тот же, и обычно это был бездомный мальчик. Мораль историй никогда не менялась. Это были истории о преодолении невзгод, об усвоении правильных ценностей и о том, как подняться в мире. [348]
348
Там же, 80–83.
Оборванец Дик был честным уличным мальчишкой, жившим в коробке в одном из переулков Нью-Йорка. Он был сапожником, курил, ходил в театры и тратил все деньги, которые попадались ему на пути; его проблема заключалась в дурных ценностях, а не в плохом сердце. Книга представляет собой билдунгсроман, историю образования. [349]
Уроки начинаются, когда Дик знакомится с мальчиком из среднего класса, Фрэнком, и его дядей. Взрослый спонсор стал большим нововведением Элджера в этом жанре. Дядя говорит Дику: «Помни, что твое будущее положение зависит в основном от тебя самого, и оно будет высоким или низким в зависимости от твоего выбора». В американской версии Элджера бездомный, неграмотный ребенок, живущий в коробке в переулке, нуждается только в хорошем совете, если он сделан из правильного материала. Чтобы показать, что не все бедные дети сделаны из правильного материала, Элджер вводит ирландского злодея — Микки Магуайра, чье имя передает его недостатки.
349
Горацио Элджер, Оборванец Дик: Или уличная жизнь в Нью-Йорке с чернорабочими (New York: John C. Winston, 1910; 1-е изд. 1868), 9–13.
Далее следует курс самосовершенствования и прогресса. Дик начинает копить деньги, перестает пить и общаться с парнями, учится читать и писать. Он познает «удовлетворение от самоотречения» и удовольствие от собственности. Конечно, это юношеские романы, и лекций о бережливости и трезвости, которые может выдержать аудитория десятицентового романа, не так уж много. Постепенное продвижение Дика в обществе ускоряется тем, что он ныряет с парома, чтобы спасти молодую девушку, которая оказывается богатой. В романе нет ясности в вопросе о том, насколько полезно спасать бедных девушек. [350]
350
Элджер, цитаты, 114, 209, Микки Макгуайр, 129ff.; Шарнхорст и Бейлс, 83.
«Оборванец Дик больше не Оборванец Дик; теперь он Ричард Хантер, эсквайр: он сделал шаг вверх и намерен подняться еще выше». Оборванец Дик учит трудолюбию, честолюбию и самодисциплине. Эти ценности отстаивал бы Линкольн, и Элджер представляет их как достаточные не только для мира Линкольна, но и для индустриализирующегося и урбанистического мира 1880-х годов. Судьба человека по-прежнему была в его руках. [351]
Но Соединенные Штаты никогда не были такими простыми ни в идеологии, ни в фактах, и они становились все более сложными, что не могло не ошеломить Элджера. Его истории о том, как из лохмотьев превратиться в богатство, которые впоследствии будут вспоминаться как лучшая литература эпохи, к началу 1880-х годов оказались в затруднительном положении. Они вызвали гнев реформаторов морали, особенно женской, поскольку в них пренебрегали женщинами и домом.
351
Элджер, 262.
Элджер писал pulp fiction — массовую, коммерческую литературу. Предсказуемость историй была частью их привлекательности, но читатели все чаще требовали экзотических мест, приключений и новеллистических происшествий. Городские сюжеты Элджера становились все скучнее, и в 1870-х годах роман на десять центов переместился на Запад, в мир индейских боев, вооруженных ограблений и насилия. В своей Тихоокеанской серии Олджер тоже отправился на Запад. Реформаторы возражали против насилия и преступлений в романах, но их возражения были глубже. Они считали, что рассказы Элджера лишь на ступень выше «Полицейской газеты» с ее сенсационными рассказами о преступлениях, преступниках и полусвете. Критики утверждали, что подобная литература не просто эксплуатирует преступность и правонарушения, а делает из них сенсацию; они считали, что такая литература их порождает. Элджера удивляло то, что критики романа на скорую руку причисляли его к Неду Бантлайну, газетчику и нативисту, связанному с протестантскими бандами Нью-Йорка, а также к авторам «десятицентовых романов», которые помогли прославиться Дикому Биллу Хикоку и Буффало Биллу. Элджер провозгласил своей обязанностью «оказывать благотворное влияние на своих юных читателей», прививая им «честность, трудолюбие, бережливость и достойные стремления». Он считал, что романист может учить через рассказ гораздо эффективнее, чем через лекции или проповеди. [352]
352
Элисон М. Паркер, Очищение Америки: Women, Cultural Reform, and Pro-Censorship Activism, 1873–1933 (Urbana: University of Illinois Press, 1997), 198–202; Gary Scharnhorst, Horatio Alger, Jr. (Boston: Twayne, 1980), 66–67; Scharnhorst and Bales, The Lost Life of Horatio Alger, Jr., 118–23.