Чтение онлайн

Джонсон не потворствовал большинству этих возмущений и большую часть лета поддерживал действия военных на Юге, но он потерял способность контролировать события. Он усугубил ситуацию, отменив политику распределения земли и сместив ключевых чиновников, тем самым подорвав работу Бюро по делам вольноотпущенников. В августе и сентябре он все чаще вставал на сторону временных правительств в конфликтах с военными. В августе губернатор Миссисипи Уильям Шарки создал ополчение штата, в котором наверняка преобладали бывшие конфедераты. Командующий войсками Союза генерал-майор Генри У. Слокум приказал отказаться от этого плана, и Джонсон сначала поддержал его, но затем пошел на попятную. «Нужно доверять народу», — сказал он. Само собой разумеется, что доверять следовало белым, а не чернокожим. В том же месяце Джонсон объявил, что черные полки будут выведены с Юга, поскольку белые считают их присутствие унизительным и они представляют опасность для дисциплины на плантациях. Генералы оставляли чернокожих солдат на Юге, но, как правило, отводили их для гарнизонной службы на побережье. Белым ветеранам, призванным в армию Союза, разрешалось приобретать оружие. Когда чернокожие ветераны в Луизиане увольнялись в запас, им приходилось сдавать оружие. [105]

Поскольку Джонсон все больше подрывал армию и Бюро свободных людей, новые законодательные органы Юга действовали так, словно у них была свобода действий, чтобы навязать свой собственный расовый порядок. У чернокожих был выбор: работать на белых или голодать. Единственный вопрос, который вряд ли можно назвать тривиальным, заключался в том, как они будут работать. [106]

Осенью 1865 года в Миссисипи был принят первый Черный кодекс, за ним последовали другие штаты. Судья Верховного суда США Сэмюэл Миллер утверждал, что кодексы «лишь изменили форму рабства», но не стали возвратом к рабству. Афроамериканцы получили гражданские права, в том числе право заключать контракты, которых они не имели при рабстве: вступать в брак, владеть собственностью, подавать в суд и быть судимыми. Однако кодексы напоминали северянам и вольноотпущенникам о возвращении к рабству, поскольку самые вопиющие из них — в Южной Каролине, Миссисипи и Техасе — определяли чернокожих как сельскохозяйственных и домашних работников, а их белых работодателей — как «хозяев». Эти законы были настолько близки к апартеиду, насколько это вообще возможно в Соединенных Штатах. Они давали работодателям практически абсолютный контроль над своими работниками в часы труда (которые в Южной Каролине определялись как время от восхода до заката) и когда они не работали. Работодатели сохраняли за собой право физически наказывать своих работников и урезать их заработную плату. Во Флориде чернокожие рабочие могли быть выпороты за «дерзость и неуважение». [107]

Законодательные органы Юга признали в законах Севера о бродяжничестве особенно полезное средство подчинения черной рабочей силы, утверждая при этом, что они, как и Север, признают свободу договора. Они использовали то, что на первый взгляд казалось вопиющим противоречием в триумфе свободного труда: мужчин и женщин, просивших милостыню, можно было заставить работать против их желания в тюрьме или рабочем доме. Защитники свободы договора, однако, утверждали, что законы о бродяжничестве на самом деле подтверждали свободу договора. Нищие нарушали правила договора. Они просили товары, за которые ничего не давали в обмен. Они покидали мир рынка и искали убежища в благотворительности, зависимости и патернализме. Законодатели Юга утверждали, что, принимая законы о бродяжничестве, они не делали ничего такого, чего бы не делал Север, и что, направляя их против вольноотпущенников, они лишь заставляли их работать, как это делало само Бюро вольноотпущенников. Если Север мог заставить белых нищих работать, то почему Юг не мог заставить работать черных нищих? Если бродяг можно было заставить работать, то следующим шагом было сделать практически всех чернокожих бродягами и нищими по закону. На Севере новая индустриальная экономика породила бы бродяг и нищих, но законодательные органы Юга в 1865 году стремились создать их на законодательном уровне. [108]

Общее обнищание бывших рабов делало их особенно уязвимыми для законов о бродяжничестве. Хотя в некоторых районах Юга обычаи и неформальная экономика позволили некоторым рабам накопить имущество, а многие солдаты откладывали свою зарплату, большинство вольноотпущенников не имели свободного доступа к наличным деньгам. Черные кодексы были разработаны для того, чтобы отсутствие денег стало юридически наказуемым преступлением, и они гарантировали, что сельскохозяйственный труд и работа в качестве домашней прислуги были единственными способами получения денег для афроамериканцев. В Миссисипи понятие «бродяга» было настолько широким, что бродягами считались те, кто пренебрегал своим призванием, не содержал себя и свои семьи или не платил ежегодные налоги. В Алабаме бродягой считался «любой беглый, строптивый слуга или ребенок», любой работник, «который слоняется без дела» или не соблюдает трудовой договор. Таким образом, сами законы порождали бродяг, которых можно было наказать, заставив работать. В Миссисипи для чернокожих рабочих требовались специальные трудовые сертификаты, отсутствие которых, равно как и неуплата штрафов за трудовые нарушения или мелкие уголовные преступления, могли привести к принудительному труду. Любой чернокожий рабочий, уволившийся без уважительной, по мнению работодателя, причины, подлежал аресту, а арест, разумеется, мог привести к найму на принудительные работы. [109]

То, что законы о бродяжничестве делали со взрослыми, законы об ученичестве делали с детьми. За исключением нескольких «трудолюбивых» и «честных» вольноотпущенников, черные кодексы объявили черных родителей неспособными воспитывать детей. Южные суды разрушали черные семьи так же эффективно, как и работорговлю, пристраивая черных детей без их согласия или согласия их родителей к белым работодателям. Иногда, как в Северной Каролине, Миссисипи и Кентукки, суды отправляли детей обратно к прежним хозяевам. На Юге было создано два разных свода законов, один из которых касался белых, а другой — чернокожих. [110]

Белые южане научились использовать контракты в качестве инструмента подчинения чернокожих рабочих. Белые южане могли избежать надзора за контрактами со стороны Бюро свободных людей, обращаясь в южные суды для принудительного исполнения своих собственных контрактов с чернокожими рабочими. Они также заключали между собой соглашения о том, чтобы не конкурировать за рабочих и не сдавать в аренду или продавать земли чернокожим. Если все остальное не помогало, всегда оставалось насилие. Шквал избиений, порки, увечий, изнасилований и убийств вольноотпущенников белыми сопровождал черные кодексы. [111]

Джонсон, возможно, симпатизировал расизму, вдохновившему черные кодексы, но он не одобрял их. Однако он признал легитимность нового правительства, не предоставив ему всей полноты власти. Военные остались на своих местах, и военное положение оставалось в силе. Такова была двусмысленность президентской Реконструкции на практике. [112]

Пока Конгресс не собрался на сессию в декабре 1865 года, республиканцы мало что могли сделать с политикой Джонсона, и вряд ли они были едины в том, что им делать после возвращения. Они многого добились во время Гражданской войны. Когда южане ушли, а оставшиеся демократы оказались в меньшинстве, республиканцы приняли амбициозную программу национальных улучшений, направленную на создание мелких ферм, строительство современной железнодорожной инфраструктуры и финансирование университетов. Чтобы финансировать Гражданскую войну, они занимали и печатали деньги, обеспеченные только кредитом правительства. Они перестроили финансовую и банковскую системы, чтобы иметь возможность увеличить государственный долг, который обеспечивал средства для оплаты и снабжения армий. В 1865 году государственный долг вырос с 65 миллионов долларов до 2,7 миллиарда долларов, что составляло около 30 процентов валового национального продукта Союза. Для получения доходов Конгресс ввел подоходный налог и повысил тарифы. Повышение тарифа сократило импорт и, таким образом, не дало намного больше налогов, чем понижение тарифа, но оно достигло другой цели республиканцев: оградило американскую промышленность от иностранной конкуренции. Республиканцы разработали столь энергичную политическую программу государственного строительства, какой Соединенные Штаты не видели до Нового курса 1930-х годов. [113]

Это могущественное федеральное правительство — Левиафан янки — сделало Реконструкцию не только практическим вопросом, но и проблемой с идеологическими последствиями, которая разделила республиканцев. Одни радикалы приняли увеличение федеральной власти как постоянное и полезное. Другие радикалы вернулись к своему добеллумскому либерализму. Они одобряли рост федеральной власти как необходимую военную меру, но, как и другие республиканцы, опасавшиеся слишком радикальной Реконструкции Юга, не желали принимать ее как новый статус-кво. Эти разногласия отчасти отражали происхождение республиканцев. Партия возникла в результате слияния вигов, которые поддерживали государственное вмешательство в экономику, и ортодоксальных либералов — многие из которых были демократами, выступавшими против рабства, — для которых и государственное вмешательство в экономику, и рабство были анафемой.

Хотя республиканцы оставались секционной партией, укоренившейся на Севере, радикальные республиканцы были националистами, приверженными идее однородности граждан, обладающих правами, одинаковых в глазах нового могущественного федерального правительства. Гражданская война подорвала аргументы в пользу прав штатов, выдвинутые в эпоху антисемитизма, и они превратились в кодекс не сдержанности и ограниченности правительства, а рабства и угнетения. Однородное гражданство стало основой радикального видения Реконструкции. На практике это означало полное гражданское, политическое и социальное равенство для освобожденных, а также конфискацию и перераспределение земли на Юге. Основную поддержку радикалы получили в Новой Англии и районах, заселенных выходцами из Новой Англии, хотя в других районах также могли появиться радикалы. Противники, такие как демократ Джеймс Брукс из Нью-Йорка, осуждали однородное гражданство как нежелательное и невозможное. [114]

В интеллектуальном и идеологическом плане приверженцы полной радикальной программы никогда не составляли большинства представителей партии, но радикалы формировали наиболее влиятельное крыло Республиканской партии. Самые влиятельные деятели партии — Чарльз Самнер в Сенате и Таддеус Стивенс в Палате представителей — были радикалами, которые смотрели дальше восстановления старого Союза и стремились создать новую нацию из руин старой. [115]

Пока радикалы подчеркивали более масштабные цели республиканцев — национализм, свободный труд и свободу контрактов, они могли оказывать огромное влияние. Политическая ставка республиканцев заключалась в том, что военная победа и успех их политики переделают Юг и Запад по образу и подобию Севера, создадут новую национальную идентичность при доминирующем федеральном правительстве и принесут пользу их партии. Свободные люди на Юге и индейцы на Западе должны были быть «подняты». Республиканские программы для Юга и Запада были единым целым и являлись вариантом более крупной модели государственного строительства в Италии, Германии, Мексике, Аргентине, Японии и других странах. [116]

Но широкие общие цели не устранили глубинных противоречий между либералами и другими радикалами. Либерализм, которого сильно придерживались одни республиканцы и слабо или совсем не придерживались другие, был не столько клеем, удерживающим партию вместе, сколько растворителем, который после окончания войны грозил разрушить ее единство. Либерализм возник в оппозиции к европейской аристократии, монархии и устоявшимся церквям, особенно католической. Либералы легко приняли идею однородного гражданства, поскольку представляли себе общество как совокупность автономных, обладающих правами индивидов, а не как совокупность классов, этнических групп или других коллективов. Они сделали договор между покупателем и продавцом шаблоном для всех социальных отношений. Бесконечная паутина индивидуальных контрактов была тем, как общество конституировало себя. [117]