Чтение онлайн

– Теперь ты испытываешь меня?
– спросил Лонгин.
– Дай подумать... Да, конечно. Иногда ты переделываешь те самые промежутки времени, в которых что-то записывала в эту хронику. И запись в хронике исчезает. Верно?

– Я не сомневалась, что такой прославленный мыслитель, как Дион Кассий Лонгин, быстро справится с простой логической задачкой, - Кассия рассмеялась, сделав плавное движение узкой изящной рукой. Теперь девушка снова была освещена солнцем высокого сирийского неба, и рука казалась ярко белой.
– Так и есть. Содержание хроники тоже меняется из-за моих опытов со временем.

Хозяин дома был доволен тем, что сумел продемонстрировать остроту ума молоденькой собеседнице.

– Итак, рассказ о твоих удивительных способностях был лишь способом предложить мне логическую игру, - заключил он.
– Жаль, я не сразу это понял, иначе давно уже оценил бы ее по достоинству. Что ж, давай продолжим! Можешь ли ты прямо сейчас вернуться в последние дни Клавдия и предотвратить его умерщвление и приход к власти Нерона?

Лонгин ждал, что странная женщина подтвердит свою способность выполнить эту просьбу, а затем откажется делать это по какой-нибудь малоубедительной причине. Философ даже хотел, чтобы последовали жалкие отговорки подобного рода. Он уже начал вовлекаться в мир фантазий своей собеседницы, и теперь стремился положить этому конец. Ни к чему очаровываться чужим безумием. Лонгину вспомнились слова Сенеки: "Если я хочу посмеяться над чьей-то глупостью, мне не надо далеко ходить. Я смеюсь над своей".

– Нет, не могу, - вопреки ожиданиям философа ответила гостья.
– Я не способна менять события, давность которых составляет более суток.

Кассия подробно рассказала о том, что выбор желаемого варианта развития событий среди всех возможных она переживает так, словно ей нужно мысленно перебрать пучок волокон. Чем глубже она погружается в этом своем переживании в прошлое, тем больше становится волокон, и тем более густым и труднопроходимым - их переплетение.

– Когда-то, в пору моей ранней юности, когда я только обнаружила свою способность, - говорила гостья, - наибольшая давность прошлого, которое я могла менять, составляла около восьмой части суток. Затем она стала расти. Но, достигнув суточной продолжительности, она не меняется вот уже более ста тридцати лет. И у меня нет этому никакого объяснения. Может быть, это сможешь объяснить ты?

Как бы невероятно ни звучали рассказы гостьи, Лонгин, вопреки желанию, должен был признать, что в них есть некая внутренняя стройность.

– Ты пробовала пойти глубже этого предела?
– спросил он.
– К чему может привести такая попытка?

Кассия с любопытством взглянула на собеседника, и Лонгин покраснел. Ему показалось, что последние вопросы выдали его как человека, уже допускающего, что гостья говорит правду, и что она это поняла и отметила как еще одну свою маленькую победу.

– Идти глубже этой границы нельзя, - пояснила Кассия.
– Я не люблю даже приближаться к ней, поскольку изменения, сделанные на такой глубине, бывают неустойчивыми. Вообрази: я только что прожила заново, миг за мигом, много часов, наконец снова достигла точки, где смыкаются две линии времени, только собралась отдохнуть от своих трудов, и вдруг все вокруг становится таким, каким было до моего вмешательства! И тогда мне приходится повторять все заново, а это, поверь мне, весьма изматывающее занятие, если не сказать больше. К тому же, вблизи границы я ощущаю всем своим существом, что там, под ней - лишь безумие и гибель. Объяснить я это не могу. Возможно, там правит Крипта, а не разум.

– Крипта?
– не понял Лонгин.

Кассия не ответила. Она подошла к балюстраде и, глядя на раскинувшееся внизу многообразие арок, сводов, башен и бьющие то здесь, то там струи воды, заметила:

– Как много фонтанов в этом городе посреди пустыни.

Она была права. Расположенная в оазисе Пальмира бросала вызов наступающему со всех сторон розовато-белому облаку пустыни.

Вдали, на западе, из марева выступали в этот час почти призрачные груженные скарбом верблюды. Рядом с ними шагали погонщики, кажущиеся крошечными глиняными фигурками. Люди и животные двигались к городским воротам по огороженному двумя рядами колонн длинному караванному пути.

– Ты говорила что-то о Крипте, моя Кассия, - мягко, но настойчиво напомнил философ.

– Долго живу на свете, а до сих пор никогда ни с кем об этом не говорила, - призналась женщина.
– Оттого трудно подбирать слова. Криптой я называю загадочное пространство по другую сторону этих волокон. Начиная с какой-то глубины, я вдруг его чувствую. Как чье-то живое присутствие. Проникнуть туда невозможно. Порой я подозреваю, что именно там обитает до сих пор не найденное мною Тайное Божество.

– То есть пучок волокон, - сказал Лонгин, - тянется сверху, из настоящего, вниз - в прошлое. Ниже какой-то границы - запрет, туда двигаться нельзя. А где-то, по ту сторону волокон, расположена Крипта. Я правильно все это понял?

– Похоже, ты, как и я, любишь геометрию и присущую ей гармонию. Да, ты правильно все понял. Только я не знаю, как лучше сказать: расположена Крипта или живет Крипта.

Как обычно в это полуденное время начал подниматься ветер. Но воздух все еще был прогрет. Впрочем, если бы пошел дождь, похолодало бы в мгновение ока. Зима даже в Сирии оставалась зимой.

– Где ты научилась так владеть оружием?
– поинтересовался Лонгин.
– Я не слышал, чтобы воинское искусство было обязательной дисциплиной при воспитании будущих матрон.

Кассия рассмеялась.

– Меня учила моя дикарка Олуэн. Во многих племенах бриттов женщины сражаются наравне с мужчинами. Конечно, благодаря своему мудрому, нестареющему телу, я вскоре оставила ее далеко позади.

Поигрывая небольшой медной ложкой, Кассия добавила:

– После смерти дикарки я скучала по ней ...

***

...В дни правления Марка Аврелия, когда Кассия достигла 150-летия, не было в живых ни одного человека из числа тех, кого она знала в ранней юности. Давно ушли в царство мертвых родители, брат, двоюродные братья и сестра, няня, наставники, учителя, не было в живых друзей и врагов времен Калигулы, Клавдия и Нерона, умерла верная, невозмутимая, иногда строптивая Олуэн.

Это был совсем другой мир, и Кассия с особой остротой понимала, насколько она, неподвластная разрушительной силе времени, отличается от всех живущих.

Привязываться к кому-либо или чему-либо было бессмысленно. Скорость смены десятилетий переживалась почти так же, как в раннюю пору жизни девочка воспринимала смену лет. Люди вокруг слишком быстро старели и угасали. Презрение к их недолговечности и суетности смешивался у Кассии с некоторой жалостью, удивлявшей ее самое.

Все, к чему люди стремились, исчезало в одночасье. Все их усилия в один миг лишались какого-либо содержания и обоснования. Каждый раз узнавая о кончине того или иного человека, Кассия наблюдала, как в ее сознании возникают ненужные, раздражающие своей очевидностью слова: "Это был предсказуемый конец". Предсказуемость конца - всегда воспринимаемого, как очень скорый, - была пропастью, лежащей между нею и любым другим живым существом. Кассия допускала, что и она может умереть, но ее смерть не была предсказуемой.