Чтение онлайн

– Ты согласен?
– спросил Марк Александра.

– Конечно!
– воскликнул актер, просветлев лицом.
– Как я могу отказаться? Мне и самому все это очень интересно.

– Кроме того, ты будешь ходить на наши встречи и делиться с нами своими переживаниями, не правда ли?
– спросил Марк.
– Возможно, благодаря тебе, мы лучше поймем, что именно надо делать, чтобы преуспеть в искусстве орбинавтов.

– Если ты не будешь возражать, - обратилась Кальпурния к Александру.
– Я хотела бы иногда присутствовать при твоих разговорах с Софистом, когда вы будете вести их в этом доме.

Актер и врач наперебой заверили матрону, что ее участие в беседах будет для них истинным даром свыше.

***

После того, как Александр и двое сопровождающих его слуг покинули дом, "кентавры" вышли в перистиль. Дождь прекратился, и им хотелось подышать воздухом перед тем, как разойтись по спальням.

– Почему именно его боги наделили этим редчайшим даром?
– спросил Тит.
– Что в нем такого?

– Почему его, а не тебя, дорогой брат?
– откликнулся Марк.
– Я прекрасно понимаю твои чувства и тоже разделяю их. И все же, как мне кажется, нам следует смотреть на все это иначе. Ведь то обстоятельство, что актер наделен даром орбинавта, доказывает, что такое действительно возможно. Значит, предмет наших с вами устремлений на самом деле существует. Меня это очень радует!

С ветки дерева ему за шиворот упала капля воды. Марк поежился и поднял капюшон накидки.

– Что скажешь ты, моя Кальпурния, о нашем "Геркулесе"?
– спросил Тит.

– Что он мил, полон очарования юности, но складка, иногда появляющаяся у него на лбу, придает ему испуганный вид, - Кальпурния рассмеялась, увидев выражение лица Тита, и добавила: - Я понимаю, что ты не имеешь в виду внешность. В общем, я полагаю, в нем есть природная доброта. Мне понравилось, как Александр спросил, чем он может нас отблагодарить.

– Я знаю этот тип людей, - произнес Ювентий.
– Среди моих солдат встречались такие, хотя и очень редко. В них нет свирепости, и все же на них вполне можно полагаться. Они очень верны и всегда хорошо дерутся, если от этого зависит жизнь товарищей. Впрочем, в отличие от многих других солдат, они не пьянеют от сражения и не любят его.

– Доброта еще ни о чем не говорит, - заметил Марк.
– Важно, окажется ли он устойчив перед испытанием огромной властью. А ведь он еще даже не знает самого главного.

– Это верно, - согласился Клеомен.
– Главное ему еще только предстоит узнать.

– Вспомните Нерона, - продолжал Марк.
– Его жестокость проявилась лишь после того, как он стал императором. Все, кто знали его в ранней юности, видели в нем человека мягкого и отзывчивого. Он изменился, не выдержав испытания неограниченной властью. Увы, но такое может произойти и с Александром.

– Еще этот его брат, от которого он ничего не может скрыть,...
– вставил Ювентий.
– Что если и он окажется орбинавтом. Как мы вообще будем их отличать?

– Они не совсем одинаковы, - заметил Тит.
– Я внимательно наблюдал их сегодня на форуме, когда мимы давали представления. Я нашел разницу, но не в чертах лица, а в его выражении. Если Александр взирает на мир с любопытством, то Алкиной смотрит на него с обидой.

– Не подозревал в тебе такой наблюдательности, мой Тит!
– удивился Марк.

– Дорогой наш наставник, - обратилась Кальпурния к врачу.
– Что ты скажешь о возможности превращения этого милого юноши в жестокого тирана вроде Нерона?

– Полагаю, - задумчиво произнес Клеомен, - нам повезло, что Александр обнаружил свои способности здесь и при нас. Это могло произойти и без нашего ведома, и тогда мы точно не смогли бы оказать на юношу никакого влияния. Будем же делать то, что от нас зависит. Постараемся объяснить ему важность сострадания. В конце концов, ситуация, в которой мы оказались, тоже подобна сновидению и является отражением следов в нашем сознании. Поэтому я призываю в духе Пиррона из Элиды сохранять безмятежность при любом исходе, ибо она является непременным условием подлинного блаженства.

– Сколько лет я уже знаю тебя, мой Клеомен, - заметил Марк под общие усмешки, - но так и не понял, кто же ты на самом деле - врач или философ.

– Глава 4–

Декабрь 271 г. н.э.

Время человеческой жизни - миг; ее сущность - вечное течение...

Марк Аврелий

– Таким образом, дитя мое, - произнес хозяин дома, стараясь за покровительственным тоном скрыть замешательство, - ты говоришь, что можешь воздействовать мыслью на события, меняя недавнее прошлое. Ты также утверждаешь, будто родилась чуть ли не в дни правления Августа. И желаешь, чтобы я во все это поверил, не так ли?

– Не Августа, а Тиберия, - поправила гостья, и быстрая улыбка коснулась левого уголка ее изящно очерченного алого рта.
– Да, это так. До двухсотпятидесятилетия мне осталось чуть больше трех лет. И, как я только что тебе рассказала, в ранней юности я действительно помогла своим особым даром избавить мир от Калигулы.

Дион Кассий Лонгин хотел сменить тему. Он не понимал, почему златовласая Кассия Луцилла Младшая - так звали странную посетительницу - считает возможным отнимать его время, рассказывая небылицы. Почему она не проявляет должного уважения к 59-летнему философу, наставнику формального правителя Пальмирской державы, несовершеннолетнего Вабаллата, и советнику его матери-регентши Зенобии Септимии, фактической царицы Пальмиры.

Возможно, легкомысленность гостьи объяснялась возрастом. На вид девушке никак нельзя было дать более двадцати лет. Вежливо сослаться на занятость и как-то попытаться положить конец ее визиту Лонгин не мог. И не потому, что знатное происхождение Кассии что-то значило для стареющего платоника, а потому что двумя днями ранее эта странная аристократка спасла ему жизнь.

Философ вдруг подумал, что, посетительница, возможно, просто шутит. В таком случае ему следовало лишь отшутиться в ответ.

– Для матроны, приближающейся к возрасту в четверть тысячелетия, ты выглядишь молодо и привлекательно, - проговорил он.
– Едва ли мужчины обделяют тебя своим вниманием. Особенно, если они не знают твоего истинного возраста.

Слова были искренними, но не искренним был тон натужной игривости, с которым философ их произнес.

В девушке, несмотря на несколько неправильные черты лица, действительно присутствовала какая-то молочная, бесстыдная привлекательность свежей, нетронутой временем юности. Однако Лонгин уже давно отвык делать женщинам комплименты. Многие десятилетия его жизни прошли в прохладных трезвых вершинах ума, где царила совсем иная красота.