Роковая ошибка княгини
Шрифт:
– Пускай едет, милая! Ей уже всё равно недолго осталось наслаждаться свободой, так не омрачай её последние дни!
Фраза про «последние дни» прозвучала чертовски двусмысленно, и, видимо, именно этого Гордеев и добивался. Ухмылка его – наглая, ехидная, мерзкая – морозом пробрала до костей, но Саша своих чувств не выдала и, высоко подняв подбородок, ушла победительницей. Постаралась уйти. В дороге, разумеется, глаза её снова увлажнились, а на подъезде к больничному двору бедняжка уже рыдала вовсю.
Замуж за Иноземцева не хотелось. А с некоторых пор Саша с большим трудом представляла себя и графиней Авдеевой. Всего за несколько дней образ невесты в белом платье, под руку с нежно любимым русоволосым Серёжей, растаял как дым. Стыдно признаться, но не его она видела всякий раз, когда закрывала глаза…
Но о том и думать не стоило! Собравшись с мыслями, Саша успокоилась и, расплатившись с извозчиком, подошла к больничным воротам. Сегодня было на удивление тихо, сестринская непривычно пустовала, и даже извечная тётя Клава отсутствовала на своём месте. Кто же дежурит из докторов? Сидоренко наверняка опять пьёт у себя в подвале, но к нему идти Саша не решилась. И начать сочла нужным с княгини Караваевой, занимавшей ближайшую палату на первом этаже.
Беседовали они долго, и хороший, душевный это получился разговор! Начатый с простого: «Как ваше самочувствие?», он закончился тем, что Саша, сама от себя не ожидая, рассказала Любови Демидовне едва ли не всю свою жизнь. Княгиня качала головой, с восхищением глядя на юную, стойкую девушку, а под конец с улыбкой выдала:
– Тебя нужно непременно выдать за какого-нибудь достойного человека!
Она хотела как лучше, это факт. Да так и не поняла, отчего вдруг Сашенька подскочила как ужаленная и выбежала из палаты, даже не закрыв за собой дверь. И Мишель Волконский, мимо которого она пронеслась в коридоре, тоже ничего не понял, растерянно глядя ей вслед. Он, вообще-то, шёл к Владимирцеву, но в ту секунду что-то заставило его на мгновение остановиться.
Она плакала? Нет, должно быть, показалось. Мишель тряхнул головой, разгоняя столь бредовые предположения, и вновь собрался было идти к Володе, но…
…развернулся и зашагал в противоположную сторону. Спросили бы вы его тогда, что он делает и зачем – он вряд ли бы ответил. Он не знал. Просто почувствовал, что не может бросить её одну, когда ей плохо. Она ведь в самом деле плакала?
Странно, что она вообще знает, как это делается! Из небольшого опыта общения с этой девушкой, у Мишеля сложилось стойкое впечатление, что перед ним настоящий кремень, человек с потрясающей силой воли и железным стержнем внутри. Право слово, он бы удивился куда меньше, увидев, к примеру, рыдающего Авдеева! Но рыдающая Александра…
…да ещё и рыдающая так горько, съёжившаяся на узкой скамейке в саду, совсем одна, прятавшая лицо в ладонях. Как и любой мужчина, Мишель женских слёз не выносил и плохо представлял себе, что в данной ситуации нужно делать или говорить. Уйти и оставить её одну – верх малодушия, да и не мог он уйти. Как оставишь это хрупкое, невинное создание наедине с её бедой? И что у неё успело случиться за эти несколько часов?
Саша почувствовала его приближение, несмотря на то, что сидела спиной и не слышала шагов. Одеколон. Его одеколон, его запах.
«Бог ты мой, этот-то откуда здесь взялся? – едва ли не с раздражением подумала она, поспешно вытирая глаза рукавом. – Ах, к Владимирцеву пришёл, должно быть!»
– Уйдите с глаз долой, ваше величество, – уныло произнесла Саша, очень сомневаясь при этом, что у неё вообще получится говорить. Мишель, конечно, никуда не ушёл. Наоборот, обошёл скамейку и остановился подле неё.
И спросил покровительственно:
– Кто посмел тебя обидеть?
До чего хмурый у него был взгляд! Вообще-то, он у него всегда такой, но раньше недовольство адресовалось исключительно ей, Саше, а теперь… Теперь он будто всерьёз переживал за неё.
Саша не ответила, только грустно улыбнулась, чувствуя, что, несмотря на все попытки, слёзы снова вот-вот хлынут из глаз. Не удержит она их, не сумеет. Слишком сильна боль, слишком велик страх перед будущим и слишком велика обида на саму себя – за то, что Мишель увидел её плачущей.
Сейчас непременно начнёт издеваться! И точно:
– Только я могу тебя обижать безнаказанно, – с подобием на улыбку произнёс он. – Другим же никому не позволю. Ну так?
– Вам всё весело? Над горем моим хотите посмеяться? Что ж, извольте, смейтесь, коли угодно! – Саша широко развела руками, демонстрируя саму себя во всей униженной и отчаявшейся красе. – И невесту свою позовите, вот уж точно, кому отрадно будет посмотреть на моё горе!
«Господи, да что это я без конца попрекаю его Ксенией?!» – с ещё большим раздражением на саму себя подумала Александра.
«Она что, ревнует?!» – вдруг осознал Мишель и рассмеялся невольно. Чем, кажется, ещё больше подтвердил Сашины мысли на свой счёт.
– Это действительно смешно, – согласилась она. – Так мне и надо, глупой!
– Ты соизволишь рассказать мне, в чём дело?
– Можно подумать, вам интересно!
– Коли не было интересно, но стоял бы здесь сейчас, – резонно возразил Мишель.
«Вот привязался-то!» – удручённо подумала Саша, а вслух сказала:
– Ступайте, куда шли, ваше величество! – и тут же, спохватившись, добавила: – Впрочем, нет, постойте!
Она жестом попросила его подойти, и пока Мишель сделал эти два шага, Саша успела достать какой-то листок бумаги из внутреннего кармана своего жакета. Он понял, что это недостающая часть полицейского дела, когда сложенный вдвое листок лёг в его ладонь.
– Забирайте! – щедро разрешила Александра. – Мне оно больше ни к чему.
Забрать-то он забрал, но, вопреки ожиданиям Саши, никуда не ушёл, а уселся рядом с ней. Так близко, что они почти соприкасались коленями, что не прибавило ей уверенности.
– Что у тебя приключилось? – уже совсем другим голосом спросил Волконский. Тяжёлым, требовательным, с нотками… заботы? Всерьёз ли вы это, ваше величество?!
– Меня выдают замуж, – вздохнув, созналась Саша. Отмалчиваться было бессмысленно, ибо совершенно очевидно, что он от неё так просто не отстанет, покуда не добьётся объяснений.
– Замуж? И, судя по этим слезам отчаяния, не за Авдеева? – с такой глубочайшей иронией спросил Мишель, что Саша тотчас вскинула голову и широко раскрытыми глазами посмотрела на него, позабыв, что следовало бы обидеться.
«А чего это он попрекает меня Авдеевым?!» – подумала она с негодованием. Но сказала другое:
– За Иноземцева. Ваш трижды проклятый батюшка уже обо всём договорился, помолвка будет в конце следующей недели!
– За Иноземцева, прости, которого? – уточнил Мишель зачем-то.