Роковая ошибка княгини
Шрифт:
А так, глядишь, удастся расшевелить этого замкнутого и нелюдимого беднягу! Уже удалось, судя по тому, что он сам велел ей остаться.
– Расскажи о себе, – попросил Владимирцев, как истинный аристократ, решивший завести светскую беседу за ужином. И Саша охотно принялась рассказывать: о своём врачебном пути и о Юлии Волконской, своей первой пациентке, с которой всё и началось. Беседа текла легко и непринуждённо, как будто между ними не было никакого классового неравенства, как будто это были самые обычные парень и девушка, испытывающие друг к другу взаимную симпатию. И Владимир, вы не поверите, забыл на какое-то время о своей ущербности и вспомнил о ней, лишь кода всерьёз собирался встать, чтобы, по старой привычке, помочь даме выйти из-за стола. Встать! Он едва не умер от боли, тотчас отозвавшейся в левом колене, и вновь пригвоздившей его к креслу. Вот тогда-то и закончилась сказка, вот тогда-то и напомнила о себе суровая реальность.
Но Саша и этот момент умудрилась сгладить. Подойдя к окну, где на подоконнике стоял графин и стаканы с водой, она взяла один из них и до середины наполнила его молоком из кружки, что принесла тётя Клава. И вручив бокал Владимирцеву, взяла ополовиненную кружку себе и провозгласила тост:
– За вас, Владимир Петрович!
Пила она так, словно это было изысканное дорогое вино, и до того всё это выглядело потешно, что Владимирцев не сдержал очередного приступа смеха. Подняв свой бокал, он с удовольствием выпил – сначала за себя, затем за неё, ну и третий тост, насущный: за мир во всём мире!
А тётя Клава потом не поверила своим глазам, заметив пустую кружку.
– Саша, – сказала она. – Этот человек ни разу за все месяцы у нас не пил молоко! Он же на дух его не выносит! Девочка моя, да тебе в который раз удалось невозможное!
На самом деле, невозможное удалось Мишелю Волконскому, а не ей. На следующее утро Викентий Иннокентьевич позвонил Сашеньке на квартиру в Мариьну рощу и сказал, что сегодня ждёт её во вторую смену, так что с утра она свободна. Это было бы хорошо, если бы тремя минутами позже не позвонил Гордеев и не сказал, что тоже ждёт её, у себя на семейный завтрак. Слишком уж вовремя позвонил, наверняка они с Воробьёвым и на этот счёт договорились. Семейный завтрак Саша предпочла бы пропустить, но Гордеев сказал, что уже послал за ней экипаж, и тот прибудет с минуты на минуту. Пришлось соглашаться.
«Я даже знаю, о чём они будут за этим завтраком говорить! – думала она с тоской, спускаясь по ступеням в тёмном подъезде. – Расписывать богатства Иноземцевых, убеждать, что это слишком опасные и влиятельные люди, чтобы оскорблять их отказом… И что Иннокентий, в сущности, не такой уж и плохой. Чёрт возьми, как же я всего этого не хочу!»
Возле экипажа она резко остановилась, заметив на козлах не своего старого знакомого Георгия, а какого-то молодого парня вместо него. Ах да, Георгий же… с некоторых пор… не вполне доступен, так скажем. Интересно, что Игнат с ним сделал? Сашенька даже и не спросила, забыла совсем, поддавшись чарам зелёных глаз его величества и ни о чём на свете больше не думая. Сейчас она немного побоялась садиться к очередному доверенному лицу Гордеева, не представляя себе, чего от него ожидать. Но возница, вполне приятный с виду малый, кивнул ей с улыбкой, приглашая располагаться поудобнее в роскошном экипаже с всё тем же фамильным гербом Волконских на двери. Подумав, что средь бела дня в открытом экипаже с ней уж точно ничего не приключится, Саша решилась и забралась на сиденье, неотрывно глядя на уже знакомый герб Волконских.
Волконских…
«Я должна ему сказать», – твердила себе Сашенька по дороге на Остоженку. Сказать про дочь Санды Кройтор, а заодно и спросить, что удалось выяснить у Адриана. Ведь наверняка Мишель говорил с ним! Спросить, сказать, просто поговорить, ещё раз услышать его голос, заглянуть в его глаза…
«Он провёл эту ночь с Ксенией», – напомнила себе Саша, стараясь хотя бы этим отрезвить себя. И, уныло вздохнув, скрестила руки на груди и принялась бездумно смотреть на городские пейзажи вокруг, и так – до самой Остоженки. А там её ждал настоящий сюрприз.
– Твоя свадьба отменяется, – сказал Иван Кириллович, как только она переступила порог квартиры.
– Моя свадьба – что делает? – Саша нервно рассмеялась, с недоверием глядя на него. – Ну и шутки у вас, господин министр!
– Я не шучу, маленькая ты дрянь, а говорю совершенно серьёзно! Иннокентий Иноземцев передумал на тебе жениться. Я понятия не имею, как ты это сделала, но учти, ты об этом ещё пожалеешь! – прошипел он в её ухо и, довольно грубо взяв за руку чуть выше локтя, едва ли не силой втолкнул в столовую. А там, уже совсем другим тоном: – Алёна, дорогая, а вот и наша Сашенька!
А наша Сашенька, совершено ошеломлённая, стояла посреди комнаты и не знала, куда себя деть. Слова Ивана Кирилловича, а главное, тот раздражённый тон, которым они были произнесены, пролили бальзам на её израненную душу.
– Алекс! – Алёна коротко кивнула ей, не поднимаясь из-за стола. А вот Арсений по-простому, едва не опрокинув стул, бросился к ней с объятиями.
– Сашуля! Сестрёнка!
Саша сначала рассмеялась такому тёплому приёму со стороны брата, а затем расплакалась, но это уже когда села на корточки перед ним и ласково обняла его. Не хотела она плакать при Гордееве, но слёзы радости текли по щекам сами собой. Прижимаясь к мягким кучерявым волосам брата, она закрыла глаза и с неимоверным облегчением вздохнула.
– Арсений, ты не должен вот так вскакивать из-за стола, это не comme il faut! – укоризненно сказала Алёна, но впрочем, тут же улыбнулась, заметив, с какой искренностью её сын радуется появлению Сашеньки.
– Оставь, Алёна, он же ещё ребёнок! – благодушно отмахнулся Иван Кириллович. – Я вот своего, как видишь, и за двадцать три года манерам не обучил!
«Он у вас всё равно самый лучший на свете!» – подумала Саша и порадовалась, что не сказала этого вслух.
– Так, а теперь, когда с приветствиями покончено, я прошу вас за стол, – скомандовала Алёна и шепнула сыну: – Милый, поухаживай за нашей Сашенькой, как я тебя учила! Подай ей стул и спроси, не желает ли она чего?
Саша желала. Больше всего на свете она желала получить малейшее объяснение происходящему, но, увы, в голову пока ещё ничего не приходило. Расцеловав братика, она с притворным воодушевлением села на поданный им стул и сказала, что страшно желает попробовать персикового суфле. Арсений с видом взрослого, умудрённого опытом мужчины, сдвинул бровки на переносице и заявил, что никакого суфле она не получит, пока не съест, может и противную, но очень полезную кашу на завтрак. Их весёлый, непринуждённый смех зазвучал на всю столовую, к величайшему раздражению Ивана Кирилловича.
– Подумать только, – обронил он в пространство. – Она даже не скрывает, как она счастлива!
Саша вскинула голову и послала ненавистному Гордееву взгляд-молнию.
– А чего же мне скрывать, коли так и есть? – пожав плечами, она потянулась к суфле, но Арсений шутливо ударил её по руке и вручил столовую ложку, намекая на необходимость позавтракать как следует, кашей. Она рассмеялась снова, взъерошила его волосы и, взяв таки ложку, собралась последовать советам своего младшего братика. Но под сухим взглядом Ивана Кирилловича аппетит у Саши тотчас же пропал.
– Что ты ему сказала? – холодно спросил господин министр.
– Кому? Иноземцеву-то? – Саша пожала плечами. – Ничего, клянусь вам!
– И после твоего «ничего» он позвонил мне и сказал, что категорически не желает иметь с тобой дела никогда в этой жизни? – хмуро продолжил Гордеев. – Позвонил, заметь! Побоялся прийти лично, или побрезговал! Надеюсь, у тебя хватило ума не рассказывать ему про свои похождения с Авдеевым?!
– Ваня, не при ребёнке! – укоризненно воскликнула Алёна, а Александра резко поднялась со своего места, окончательно убедившись, что в обществе этого человека ни на секунду больше не останется.