Чтение онлайн

Потом музыка утихла. Запыхавшиеся стражники метнулись в ночь на поиски беглецов, но возвратились ни с чем. Волынку осторожно подобрали, предварительно проткнув её мечом, и брат Себастьян распорядился развести большой костёр и сжечь в огне бесовский самогуд.

Рутгер вдруг почувствовал, как кто-то тронул его за плечо, и обернулся.

За спиной стояла та самая девушка с арбалетом, с которой он разговаривал утром. Правда, сейчас она была без арбалета.

– А ты, оказывается, хорошо пляшешь, - тихо сказала она и посмотрела травнику вослед. Отбросила чёлку с высокого лба.
– Я не стану его убивать.

И улыбнулась.

Рутгер несколько опешил: встретить её здесь он никоим образом не ожидал. Он посмотрел на стражу, на монахов, на пылающий костёр, обернулся вновь: "А как же...", и осёкся.

Сзади не было никого. Только темнота и снежная равнина.

И ещё - как будто кто-то где-то далеко насвистывает эту самую мелодию, которая заставила плясать всех любопытных горожан.

И пятка вновь сама собою отбивает такт.

Рутгер закрыл рот. Постоял, молча глядя в угасающий костёр, потом повернулся и пошёл домой. Ему нужно было подумать. Одно он, впрочем, знал наверняка: эту загадку ему сегодня было нипочём не разгадать.

Нипочём.

* * *

– Так ты поэтому играл, там, на поляне? Травник покивал, не оборачиваясь, повертел в руках большой нерасколотый чурбак, и подбросил его в угасающий камин. Пламя недоверчиво помедлило, лизнуло крохотными язычками неожиданный подарок, потом вдруг разом вспыхнуло и с жадостным треском набросилось на смолистое дерево. Красные язычки осветили всё вокруг.

Травник и девушка сидели в старом доме рудокопов. Недавний танец на ночной поляне сделался как сон, как выдумка, как давнее видение, и если бы не шаловливый зуд в ногах, то Ялка бы подумала, что это ей примнилось. "Наверное, вот так это и бывает, когда чужие попадают на бесовский шабаш, пляшут там всю ночь, а после просыпаются, усталые, как загнанные кони, и не могут ничего понять и вспомнить, что же с ними приключилось", - вдруг подумала она. Подумала - и поразилась: ещё два месяца тому назад подобные мысли вызвали бы в ней испуг и чувство отторжения. Наверное, она бы даже пошла к священнику спросить совета и покаяться. Но теперешняя Ялка, заглянувшая в глаза высокому, уже совсем иначе думала о том, что происходит в этом мире.

– Не только, - вдруг сказал Жуга, так неожиданно, что Ялка вздрогнула. К этой его манере говорить она никак не могла привыкнуть.

Он повернулся к ней и смерил её взглядом.

– Что?
– глупо переспросила она.

– Я говорю: я не только поэтому там играл, - терпеливо пояснил ей травник.
– Это просто начать делать, и сложно остановиться - играть в ночь равноденствия. В ночь равноденствия запляшет кто угодно, если заиграть, как следует. Понимаешь, там, в городе, мною владела злость. А злость нельзя оставлять в своём сердце, это может плохо кончиться. Против этого есть лишь одно средство... Во всяком разе, я знаю только его. Вот ты, - неожиданно спросил он, - что чувствовала ты, когда, как майя, танцевала на поляне?

– Радость, - честно глядя травнику в глаза, ответствовала Ялка. И неожиданно добавила: - И грусть.

– Какими ты их видела? Какие они были?

– Какие?
– переспросила та.
– Ну, не знаю... Красивые. Лёгкие. Наверно, добрые.

Травник улыбнулся.

– Значит, у меня получилось, - сказал он.
– Не знаю, почему, но - в этот раз получилось. Может быть, из-за тебя? До этого они меня к себе ни разу близко не подпускали.

– Ты замечательно играл!
– запротестовала Ялка.
– Но причём тут я?

Ответ, который дал ей Лис, был странен:

– Ты угадала имя танца.

Ялка ничего не поняла.

Некоторое время они просто сидели: она - на кровати, Жуга - на полу у камина. Ялка вдруг подумала, что безрукавка на ней пахнет травником. Несмотря на господствующие в доме запахи дыма и лаванды, она сейчас ощущала его очень даже отчётливо. И не сказать, что ей это не понравилось. Просто ей показалось, что за то время, пока она её носила, запах уже выветрился. А оказалось, нет.

Снизу дуло, но казалось, травник этого не чувствует. Мальчишка, приведённый травником, лежал на ближней к очагу кровати, на специально вытащенном по такому случаю запасном тюфяке. Из-под груды одеял высовывалась только его голова. По-видимому, что-то в нём не выдержало тяготы пути, и паренёк после всего пережитого свалился в горячке. Правда, травник утверждал, что ничего опасного в том нет, и что через неделю тот будет, как новенький, но сейчас Фриц крепко спал, весь раскрасневшийся, вспотевший и напоенный отваром сонных трав.

Золтан, как сказал Жуга, принял решение заночевать в каком-нибудь другом месте.

Наконец Ялка заёрзала и чтоб хоть как-то разогнать сгустившуюся тишину, спросила:

– А бурдон? Почему он всё равно играл? В чём секрет?

– Волынка-то?
– хмыкнул травник.
– Считай, что просто некоторая часть меня осталась там, и продолжала играть.

– Часть тебя?
– переспросила Ялка.

– Ну, да. Я называю подобную частицу "тельп".

– А куда она делась потом, эта частица?

Жуга пожал плечами.

– Откуда же мне знать? Рассеялась, должно быть. Это же был не я. Вернее, это был как бы такой маленький "я", который не умел ничего другого, только играть на волынке, да и то недолго. Потому что жить он тоже не умел, а у меня не было времени его этому учить. Да я и не хотел, чтобы он умел хоть что-нибудь другое. Понимаешь?

– Как сложно...
– Ялка покачала головой.
– Это, должно быть, великое чудо!

– Нет, что ты, на самом деле это просто. Надо только очень захотеть и не выпускать это из головы. Когда-нибудь ты и сама так сможешь. Самое сложное - это проследить, чтобы потом эта самая "ты" рассеялась, исчезла. А они цеплючие, эти тельпы... Но развеивать их надо. Иначе покоя не будет ни "ей", ни тебе, а "она" обозлится. Это часто случается. А представь, каково это - целую вечность играть на волынке! Сначала она будет странствовать, потом поселится где-нибудь и начнёт пугать людей. Я раньше, когда помоложе был, сталкивался... с такими.

– А зачем ты вообще заставил их плясать?

– Солдат? А что я должен был с ними сделать? Убить их, что ли?

Ялка опустила взор.

– Мне всё равно, - сказала она.
– Мог бы и убить. Теперь они от нас не отстанут. Я ненавижу их. А мы... Мы всё равно теперь еретики. Когда нас поймают, то жалеть не будут. Если мне и суждено плясать, то только - на раскалённой сковородке...

Травник чуть привстал и тронул её за руку.

– Не надо так думать, - мягко сказал он.
– Прошу тебя, Кукушка, не надо. И говорить так не надо. Если я скажу, ты не поймёшь, но сейчас - не надо.

– Чего я не пойму?
– она вдруг вскинулась. Слезинки побежали по щекам.
– Чего? Ты всё время говоришь загадками, как я могу понять?!

Травник отодвинулся, и теперь сидел спиной к огню, охватив руками колени. Лица его она почти не различала.

– Вы все одинаковые, - грустно сказал он.
– Ты, Золтан, мальчишка... все другие - тоже... Все за деревьями не видите леса. Мне не объяснить вам, а вы сами не хотите понимать. Но ты поймёшь, я знаю. Ты поймёшь.

Он встал, прошёл до дальнего, не занятого раньше лежака, расправил там тюфяк и одеяло, и улёгся.