Чтение онлайн

Та думала.

– Роды, - Леночка вновь вела, - жутки. Нам в наказание, что ли? в муку?

Марка похмыкал.
– Вы порождаете, Лена, смыслы, а не живое, вот и страдаете. Отчего, заключаем: смысл, - он же разум, мозг и сознание, - в нас насильственно. Ты согласна?

Та отхлебнула сидра из кружки.
– Бред несёшь! Как те нывшие, что убитая Ди - святая... Нет, ты скажи, что делать! По-большевистски. Как они говорили: мир объясняли? мы мир изменим.

– Смысл убить, - бросил Марка (хоть объяснял он мысли мои по сути, я чуял жуткость, царственность цели).
– Попросту смысл убить. Не иначе.

– Вот и убей.

– Лен, завтра же.

Тон склонил её замолчать.

– Спасение, Лена, в вас. Рожайте. Или напротив... Странны стенания добровольно казнимых. Вы и мужчин формуете, нужных вам. Размножайтесь естественно.

– От козлов, да?

– Ты, - Марка стал говорить вдруг с Никой, - вешалась тридцать лет назад. Отчего, скажи?

– А то дерево цело?..
– и Ника выждала, чтоб Марка ей подтвердил.
– От счастья, что я живая и могу разговаривать, в лес ходить, рвать цветы. Я бежала, помнится, к речке. День был весенний, мы целовались.

– С кем?

– Гоша, с Павлом.

Злой укол Марке... Ей ли знать о развалинах детства или о нём, кто, живой пока, станет мёртв, потому что отправится за границу (кончив с Закваскиным, то есть смысл убив). После я уйду, лже-фактически мёртвый, пусть живой в истине. Вскоре мы будем врозь. Втроём...

– Ты не ела, - вымолвил Марка.
– Место здесь дрянь, прости; не для нас троих... Ника, вы целовались и ты повесилась?

– Я хотела... полного счастья. Где в Чечне войско?
– И улыбнулась нам.

Сроки - рвать связи судеб. Но после видов гибели детства там, на Востоке, сил во мне не было. Я обмяк. Я и дня не мог без наркотика, коим Марка спасал меня, тормозя штопор в рай, ибо быстрого я не снёс бы. Что я 'при дверех', я понимал вполне и до крайности был измучен. Враз сошлись: крах минувшего, пря с Закваскиным, Марка, Верочка, сын и внук, Родион, архетип, и хиреющий на снегу подле Лохны всход рая с мальчиком, но и бр'aтина... Срок явить себя. Хоть я истина, но они не воспримут... Важного, как Христос был, только спасающего не в посулах, а в плоти, - как звать? Антихрист?..

Мой славный путь тёк от быдловатой сплюснутой 'с', через чванное в двух-трёх принципах столбовое квашнинство, через цинизм игр смыслами квашнинштейнства, сползшего в агасферство торжища смыслами, - к побиванию их 'Антихристом', что и есть 'Христос'. Слово лживо в зародыше, и добро его - зло. Потому 'Христос' сутью был как 'Антихрист' и приходил к нам, дабы пресечь жизнь, ибо он 'Слово' ('и Бог бе Слово', Ин. 1, 1-2). Стало быть, 'Христос' истинный, кто спасёт мир, - я. Что, воспримут? Нет, не воспримут. Лучше 'Антихрист'... Да, срок распять мираж с его 'Троицей', ведь во мне силы только поднять крест слов и с Голгофы швырнуть его, дабы впредь там был вакуум и ПРИБИТОЕ к 'Слову' стало свободно. Стала свободной, коротко, Жизнь. Поэтому я Спаситель. Истина есть не знак, но дело. И я поднялся.

– Я есмь Антихрист.

Все обернулись белью их лиц вокруг. Я намерился вновь изречь... Но тотчас сбоку двинулось... Как, вновь Верочка?! Маркой посланный отвезти её буркнул: дамочке впало вдруг, что должна меня видеть.

– Павел Михайлович, - начала она, тронув щёки и заалевши.
– Что эти смыслы, раз не дают быть с вами, если их соблюдать? Иначе: раз не дают мне счастья?.. Что со мной будет? И для чего я к вам?.. Странно, но я ведь знаю, Павел Михайлович, я спасу вас! Вам, Береника Сергеевна, трудно? Мне... мне не легче... Может быть, у меня лишь и будет, что постояла здесь. Но уйти вряд ли проще... Если б не прятались, точно Ларина Таня, было бы лучше. Как всем в любви жить, если рождаем не от любви мы, а от морали? А ведь по ней мне не здесь бы быть. Раз любовь вечно прячут и раз рождает, значит, мораль, скажите: как тогда доброе вдруг от зла? Жить - как тогда? для морали? смыслы уважить? чтобы как принято? Спрятав то, что во мне? Чтобы я не краснела и чтобы, Лена, вы не смеялись, будто я дурочка? Жизнь давить в себе лучше? Это не грех? Мне важно... но и не важно, любит ли... Мне б самой любить, будь что будет... Пусть горит! Береника Сергеевна! Мне не нужно, что вы подумали. Мне не так, мне иначе: ясно и чисто, - кончила Верочка, - что таить нельзя. Бог любить учил.

– Я Антихрист, - тихо напомнил я.

Марка канул в дым 'Кэмела' и дал Верочке выпить (Мутин шпионил от стойки от бара). Верочка выпила... Я постиг: нет, не Верочка из Кадольска, зав. магазином, смазала моё дело валом любви-де, снёсшей мораль-де 'вспышкою страсти', а снова логос, - вся словот'a Христа, - водят Верочкой, отозвавшись на вызов, и тут сидят со мной. Брякни Верочка: возвращалась к вам долго, более часа, - я не поверю. Здесь она - после слов моих про Антихриста. Ездок не было, а её и шофёра вместе с машиной - их мигом сдёрнуло просто-напросто, где кто был, чтобы выдать их здесь, в пивной. И ещё я вник, что, с кем бой веду, - лже-Христос как Антихрист, - здесь он! Верочки нет здесь, хоть всё, до родинки, от неё. Здесь Христос, кто Антихрист, рыжий и с хмельным глазом. Нужно беречься: правды ни капли в этом подвале, где мы прощаемся и где Верочка как Христос вдруг, то есть Антихрист. Надо помедлить... Да, пусть сидят себе, пусть хоть век ждут - а врага тютю! Ждут кого - тот отсутствует! Я молчу, я, спаситель, чающий мир без слов! Я молчу, а мираж занят каннскими фестивалями, волатильностью, террористами, болтологией, Голливудом, выбором думы, сплетнями шоу, подхалимажем, гонкой за лидером (кто там: Трамп нынче первый?), Сирией и 'крымнашеством' с агитпропами, Доу Джонсом, ценами на жильё, Джокондой, бздой мыльных опер, войнами и коллапсами. Тут ведь как оно? Мир как 'сикли, скот и рабы' - и ИСТИНА, кто решила их истребить, постигнувши, что слова это пагуба.

Были вскрывшие гниль слов, были! И как провидели! Не о тех речь, кто, хуля старое, затевали такое, что прежнее мнилось раем, или кто ставил мат древним - новыми смыслами (факт лжи, чинящей самоё себя инструментами фальши). Се не предтечи. Лишь кто сходил с ума - мне предтечи. И кто постигнул, что всем идеям, скроенным, как иной Петербург и упряжь, противостанешь только юродством и лишь безумный жив, - мне предтечи. То есть мне Ницше друг или Лаоцзы, а не Кант-фразёр. Смыслы, пусть и гордятся, - жалки, узки и мелки. И все Америки с продуктовой культурой, но и духовности ватиканов/лхас - узки, мелки и жалки. Были предтечи, кто постигали, что избавление - обездолить ум до свойств tabula rasa. Были герои, свергшие принципы, проредившие гущь слов... но, - в чём драма, - сникшие перед библией, позабыв, что там корень. Не подвели черту: нигилизм вели, абсурдистику, шли в паяцы и в Дон Кихоты, в 'бул убещулы' всяких Кручёных, мыслили Прустом, чистились Джойсом, чтоб только вырваться, - а открыли единственно, что всё фальшь и что есть некий выход. В чём же он? В смыслах некаких истинных, толковали нам. Антисфеновской киникой, парадоксом Эйнштейна, ленинской догмой, ницшевским молотом, также прочими libert'e в отношеньи рутины выдали вновь слова, чтоб фальшь мира, уж голоштанная, заимела обновы. Больше столетия оглушает перл: 'красота спасёт'. Как спасёт, если даже Христос не спас? сам Христос, кой был 'Слава' и 'Сила', 'Прелесть' и 'Мудрость' наипредельные! А тут часть спасёт? четверть? сотая? ноги мисс Юнивёрс спасут? 'красота' человечьих масштабов? типа, лолитка?! Нынче поправили: дескать, всё-таки 'красота спасёт'. В этом всё-таки - веры мало и, в общем, нет её. Словь сама, - в чванном смысле, что словь у бога, всё через словь есть, - словь эта, прежде чем воспевать себя, выдаёт, что спасенье в безумии ('будь безумным, чтобы быть мудрым'; 1 Кор. 3, 18). Надо забыть всю словь и её директивы, догмы, рецепты!

Что же, выходит, слово продром мне?!

Я смотрел на лже-Верочку. И Христос в ней увидел, что, как он некогда вдруг примчал 'исполнять закон' (гласно против реалий, втай он нашёптывал, что он здесь 'исполнять закон', чтоб реалии правили) - так и я как Антихрист (в правде Спаситель) здесь, чтоб разить слова. То, что я подле корня бед, мне являл словобог в этой Верочке, усмотревший: я не бегу отнюдь от святая святых его, не боюсь его. Я мог даже забыть его в понимании: гостья будет здесь, пока тот, кто в ней, или я не погибнем. Я мог плевать в неё - и всё вынесла б с ахами про 'любовь'... Ещё бы: как не любиться в мире фальшивостей, где любовь сутью ненависть, где ложь значится истиной и где всё симулякры?

Я против 'Логоса'.

– Я Антихрист, - изрек я.

Всё нужно трижды.

Верочка вдруг накрыла ладонь мою, что была на столе, своею. Истину прячет? Я усмехнулся тайной вечере, в коей, не по евангелью, намечается смерть слов.

– Как одолею?
– вёл я ей.
– А я мысль пустил об убийстве слов, и, как вирус в программе, мысль эта действует. Мы сидим, а пожар - он идёт уже. Началось уже, пусть не знаем. Нам про Венецию и про nebbia?
– а не нужно; нет восприятия, порвались крепи знаний и мы не слышим ни про Венецию, ни про что-то. Слышим вокал лишь! Или вон там шумят, - я мотнул подбородком, - Греф, инновации, будто в них судьбы мира, - всё вокализмы. Ложь всё, как флогистон: с ним бегали, днесь ненадобен... И любовь носит имя, будто живая, ан она мёртвая...
– Я пытался всё высказать перед тем, как язык и мозг сгинут, если действительно начался пожар.
– Вы вот, Верочка, мните, дескать, спасать пришли? Да не вы пришли, а кто в вас и кто живенько, чтоб я был в его власти, то есть при разуме, снарядил вас, дабы прельстился я на любовь эту вашу, коя, как что не в лад в ней вашим понятиям, - нет её. Гнусно стёрло нас слово, дабы любить его и плоды его. Потому надо слиться. Грех - в разделении, чем фальшь держится... И что сам же ты ханжески осуждал!!
– открылся я вдруг, с кем спорю, дабы увидели, кто здесь в Верочке.
– Я солью всех! Ибо любовь - смерть слова и гибель личного; не контакт смыслов, мечущих новый смысл, но сплавление, чтоб всё кончилось, чтоб из всех всё в одно...
– Я сбился, ибо постигнул: - Да ведь к тому идёт... Мутин!
– я подозвал.
– Послушайте, очень важно! Что ценят в сём миру эти как бы элиты, но и весь сброд? Что? Знания! Ищем высших, предельных знаний! Где они? О, не в РАН, а в падучей, свёртывающей мозг в нуль. Научный факт! Достоевский 'синтезом жизни' звал постигаемое в падучей, где ты безумен, где нет различия меж тобою и внешним, как нет и разума, но есть счастье, веденье сути, максимум знаний. Всяк пророк был безумен, вспомните Ницше. Вот оно! То есть станься в нас гуманизм всем счастье дать и последнюю истину, средство ведомо: спятить. Истинно! Сумасшествие - мера истины.

– Нравится, - потемнел, как малаец, Мутин подле стола близ Верочки, - что здесь, может, легонько тронь - и весь мир в кувырк. И что сделаю это я... И сыплется, от Кремля до Засранска, вся иерархия.

Марка вёл ниже спинки чёрного стула над головой своей, с сигаретой, спущенной к полу:

– Но человечество вдруг не хочет счастья безумия? Не тревожься, - он улыбался.
– Я как раз за тебя. Я чувствую: при всём том, что вокруг тьмы смыслов, - нет самой жизни. Есть имитация. Но, вопрос: всем в подвале здесь, где пьют пиво, чем ты заменишь то осознание, что они как бы есмь в наличии: видят, жрут, слышат, ссут, excuse? Массы в 'царство небесное' не желают, ну а в безумие, в кое ты норовишь, тем паче. Наш словный мурок так всем нам нравится, что согласны погибнуть в нём... Вам, Андрей, сокрушить иерархию? Выйдет - вам-то что? Все сольются, и будет мясо как протоплазма. Впало вам мир валить... Но вдруг кто-то в нём рад? Подумайте: может, бог с нами медлит не по причине, что в чаше мало, - чаша наполнилась! Может, медлит он, оттого что хоть кто-то рад?