Чтение онлайн

– Богу, - вставила Верочка, - не баланс между злом и добром указ. Пусть один рад - И Ему довод, чтобы весь мир стоял. Есть всегда лишь один Ему... Я без умысла, я готова без всяких, Павел Михайлович.

– Психи!
– вскрикнула Леночка, отвернувшись и подперев лоб тонким запястьем в искрах браслета. Дочь наблюдала.

– Ну, и зачем труд?
– спрашивал Марка.

– Труд? А затем, - я нёс, - что у радостных есть бог, если довольны, а у страдающих - нет его, если страждут. Но и затем ещё, что, будь мёрзнущий, все же тёплые, - то немедля казнь миру! Мальчика хватит, чтобы нужда была мир казнить! А он есть, этот мальчик, кой нынче мёрзнет. Есть, кто спасёт его!
– Я смолчал, что, мол, я спасу.
– Да, я вправе слезу стереть, пусть потом и не будет мира вообще.

– Всё?
– бросила Леночка.
– Я здесь белой вороной? Белая - потому что вы в саже!!
– вдруг она вскинулась.
– Я нормальная! Это вы хрень! Думала, что вы кончились, а вы есть... Кто? Вы! Раша!!
– заговорила она в хрип, злобно.
– Ваше безверие, пляс мозгов... Уже, кажется, ЕБээН с Рыжим Чибисом вздули вас... Сами жить ведь хотели и триколорили. Воля? Вот она! Десять лет нет теорий. Стройте. Нет, вы опять за трёп... И добро б философия, как пристало! Нет, вновь до дна долбить, до аменции... Что стоите-то? Сядьте!!
– крикнула Мутину.
– Сядьте с Верой-дурёхой! Сядьте же! И запомните: вы никто! Никому не нужны вы! Мир казнят... Кто? вы? ВЫ?!!

– Сядьте к нам, Андрей, - молвил Марка.

– Я до последнего, я до вылета должен вас...
– начал тот, но взял рюмку.
– День такой, впрочем... Мир потёк... Там второй контролирует... Значит, я мир прикончу, но не почувствую? В протоплазму?.. Но ведь, начавши, я осознаю, что это я творю? Я давлю, а они...
– Он выпил.

– Мутин, заткнитесь!
– Леночка сдвинулась, закурив сигарету.
– Трёп... Мозг приелся? Вновь зудит сучья 'слёзка ребёнка' от Достоевского с неким 'мальчиком' Квашнина, кой мёрзнет? Блин, да их нету! Есть только сопли всяких невротов, их экссудаты! Можно без зауми? Но куда вам! Год уже спорят о нацъидее; им вдруг понадобилась идея! Вы сочините - и в эмиграцию, а она будет драть всех, кто здесь останется? Лучше бы помогали всем! Не умеете... Вера, что вы, несчастная, - за любовью к ним? Да у них её нет, любви! От неё тут бегут где проще, где только трёп.

– Не можете...

– Я могу! И я рада, что не увижу хрень их идеи! Русскому лишь бы мысль в башку!

До неё не дошло, что мы смысл вообще убьём. Никакой иной novus rex - novus lex . Прочерк! Вакуум! Пшик и пустоши! Мой порыв, приторможенный ею, должен был вылиться. Я напрягся; но вдруг встрял Марка:

– Любите, что готовы погибнуть? Так оно, Верочка?

– Так люблю, - отвечала.
– Мне отношений с вами не надо, Павел Михайлович. Отношения - для семьи пусть. К вам же я просто, без отношений. Может быть, я на миг, о котором сказали вы, что потом - ничего. Не смогли ни с кем - со мной сможете. Если мне после жить - то сгорю в стыде. Я люблю для одной только встречи, так люблю, чтоб не быть. Оттого и вернулась. Если мы встретились, для меня уже нет других. Береника Сергеевна обижаться не может: я не любовница. Я - на раз, поняла я... Чтоб отдать душу.

Вот оно! И я взвился.
– Как же! Ишь, душу?! Эта душа твоя...

Нас прервали. Рядом, за Мутиным, стал знакомый мне, выбритый и поджарый, с ртом в виде тильды жёсткий холерик в твидовой кепке, дёрганный, в чёрной плотной рубашке.

– Вы, Квашнин?

Я припомнил, как попал к 'русичам', пробыл с ними в милиции.
– Пётр Хвалыня.

– Да, Пётр и Павел. Знаковость встречи. Пётр начал стройку, Павел же дух влил. Я про Христа вам и про апостолов...
– Он взбодрился.
– Дамы и барышни! Господа! Павел - друг наш... Вон, там наш стол сидит, - он кивнул к ряду спинок, где громко пели.
– Павел наш символ как древний род, кость нации. Не обидел вас?
– Он, скользнув было взглядом, сбился на Нике, как, впрочем, все всегда.
– Можно Павла забрать от вас? на мгновение? Вы, Квашнин, рассказали бы о России нам, её воинам.

Я поднялся, сдвинув стул с грохотом, и понёс прочь нервозность, переслоённую то одним, то другим надрывом. Истина медлила; меж тем в Верочке бог всей слови ждал моих действий. Сам же я, быв Антихристом (Христом истины) должен действовать. Нужно нации обнажиться?.. Я стал близ длинного, лиц на сорок, наверное, чёрного, сплошь обсиженного стола.

– Квашнин, - вёл Хвалыня, - наш, русич, скажет, что он хотел бы. Мы всё учтём. План партии не выдумывать надо. Нам надо вынуть план из сердец коренных людей, а не выродков, что подвёрстаны под дурь 'Сникерса' с покемонами. Нам нужны столбовые идеи, этнотипичные.

– Ясно, - выкатил звуки тучный сосед его с круглым плотным лицом в очках, харизматик.
– Пете сказать дай - не остановится. Пусть Квашнин речёт. Истина - мне друг больший.

И все умолкли. А харизматик мигнул мне. Но я не мог начать, раз сказал уже всё до этого и раз враг мой был за другим столом.

– Вы смущаетесь?
– Харизматик двинул мне рюмку.

Но я и пить не мог; обернулся, и лишь один взгляд заметил - никин. Верочки не было.

– Про Россию...
– начал я.
– Носит имя, будто живая, но - уже мёртвая.

Шум поднялся. Жест усмирил всех.

– А её не было, - вёл я.
– Что понимается под Россией, - чванное мировое сопенье с поднятой вверх дубиной, - то не Россия, то лишь правление в нас варягов, руковождение их затей... Не поняли...
– взял я рюмку.
– Вряд ли вы поняли. Ваша партия - проводник идей, как любая из партий. Но если б поняли - возымели б власть страшную. Нужно в этой бессмыслице, звать Россия, не по-варяжски, не по-марксистски или по-ельцински драть её, - а в сыны к ней без циркуля, как в тот пункт в человечестве, где ни смысла, ни формы - яма средь мира, кою латают - глянь, провалились. Вы достоитесь к властному трону и обнаружите, что вы так изменились, что не поверить, как получилось, что в отутюженном вы пришли к нему - и вот вдруг от него лишь клочья да тарабарщина, ну а яма, кою латали, только разверзлась. Евро-ремонт? прогрессы и инновации, плюс всемирные ценности? Англосаксы мы? бизнес делаем? сикли, скот и рабы нам? чистим гулёну? Мним, что бессмыслица разрешит в себя смысл внести, разрешит залатать в себе яму? Не залатаем! Как обнаружим, что и в 'сануцци' кал, как в простой русской сральне, а евроокна видом на грязь, как встарь, - вновь снесём декор и опять назад с чувством, что, мол, фальшь минули и спасли свою яму, что как раззявилась от начал - так есть до сих... Нет вам! Яму не кончите! Русский стерпит. Он стерпит всё почти. Только яму не тронь. В идейщине русский долг блюдёт, а живёт он от ямы. Мы время отдали и ордынским порядкам, и анархизму, и коммунизму; хаживали в лосинах, ферязях, смокингах, - но вновь голы. А почему вдруг? Зло, вдруг, не в яме, но в благоденствии? А как мы неспроста упорствуем не понять в чём, но и не дики, как они мыслят, дабы плевать в нас? Ибо здесь тайна, здесь ключ для власти и смысл бессмыслиц. Здесь ответ, для чего мы есмь, русские, что мешаемся средь других. Ответ здесь, как и зачем Русь кличут Святая. Бог, мол, нас водит, всё у нас по евангелью: и стяжаем-де плохо, и простодушны, словно бы дети, и беззаконны ради христовых слов, и бездельны для благодати; в общем, сплошь 'лилии кольми паче'. Как нам иными быть? Мы - эдем. Мы - эдем в войне с логосом. В нас болезнь от всемирной лжи, отчего наш бардак с фиглярством. Ум наш расплывчат, чтобы мелькал в нём - рай. У нас образы высшей фальши в развалинах как пример, что без них жить мож-но, - церкви в развалинах.

– Жид!
– был вопль.

Харизматик ударил в стол и, когда ропот стих, заметил, бликая линзой круглых очков: - Предав Христа, ум людской рухнет в бездну. Так я цитирую?
– Он помедлил.
– Кто хочет слушать?
– И поднял руку; вслед, друг за другом, все поддержали.
– Но ведь развитие, - продолжал он, - ищет идеи, подступы к власти. Шпенглер...

Я начал, чувствуя, что слабею в коленях и не могу стоять:

– Шпенглер сам внушал, что новации даст Россия. Ницше по русским делал прогнозы сверхчеловека, переоценку всех прежних ценностей и призвал к amor fati... Ведали Das Russentum , этот с востока свет, и ловчили, ибо боялись нас. Обзывали нас тьмою, грубою силой, бездной, стихией - нас, русских, истинных. Открываю, что же есть русские, что нам в мир внести, отчего нас страшатся и какова власть рая...
– Боль во мне стихла.
– Не гадаринская бездна. Мы - изначалие, обнажившее, в чём итоги слов и каков русский рок. Он в том, чтоб слова пытать и за то быть хулимым. Мы объясняем им, здравомыслящим, что им всем из комфортных их прогрессивных схем пасть когда-нибудь в яму. И не помогут им все их рацио. Каждый смысл - коммунизм даже или фашизм - подспорье им для их власти. Им и Христос, нас сливший в 'Царствие Божие', то есть в гроб и в смерть, нужен, дабы запнуть нас. Цель их не прячется, говоря всей политикой и обманом СМИ, что при всём при том, при всех равенствах на словах, и при всех евро-ценностях, и при всех сатурналиях, нужно знать, кто король, а кто - нуль, чтоб нулей тех заушивать. Русскость смыслы вбирает, чтоб, воплотивши, выявить фальшь их. Мы поверяем прогресс их - истиной. День придёт слово вышвырнуть из себя и из мира как словобога... Ну, вы согласны? Власть не мамоны, не смыслов - примете?

– Как же?

– Так. Предпочесть изначальное всем понятиям и всем верам - и истребить слова, навалить костры и спалить. Вот власть.

– А, Русь особенна!
– уточнил харизматик.

– Да, - нагнетал я.
– Мир шит идеями и бытует. Мы же - живём. Мы, русские, враг бытующим. Я о нормах, что нам навязаны и в каких мы слоны в их лавке. Всё русский терпит - но вдруг проявится. Мы престранные, ибо смыслы гоним друг в друге и не хотим их, а погубив кого, мы с ним любимся: не его мы губили, но его смыслы. Любим мы не за смыслы - за близость к истине. Мы изводим фальшь, избегая финала, в кой всё свергается. Мы в юродстве святого над всем судилища. Мы насмешка над божьим якобы 'образом', что у них всегда - VIP-персона в словных регалиях, некий сверх-краснобай. Мы нелюди. Поговаривают, будто мы не народ, а мы дичь для них, заповедник материи. Харч для них - в жизненосности, сбережённой Россией. Сущность им нашу - вот что им нужно в пищу их планам! Западный и восточный мозг не поймут нас. Сами не ведам... как и положено... Понимать есть порочно, рек Достоевский... Где же Россия, что 'не понять умом' ? Она сжалась у речки, - там, под ракитой, наша Россия, там мёрзнет мальчик... а рядом логос, жаждущий крови...
– Я завершал, постигнув, что, вот, и нации я раскрылся, истина ж медлит: - Прелесть сикстинскую, их прогресс и культурщину мы и впредь запнём. О, я горд за русь, род эдемский! Вы б полюбили эту лилейность в нём, неумышленность и великое пьянство, данное, чтобы ум избыть, самоказнь в куражах и дури! Выбрали б изначальное. А иначе - смерть мальчику...

Все хлебнули из кружек.

– Вы трагедийный тип!
– Харизматик бликнул очками.
– Но... славно явлено, что Россия есть истина... И трактовка умышленных наций, и что мы жизнь средь лжи... Вообще!
– Он захлопал.
– Браво!

Стол аплодировал.

– В вас один порок: метафизика, - он продолжил. (То, что Хвалыня, бывший в конце стола близ меня, - вождь, виделось. Но и что харизматик вёл себя вольно и позволял апломб и нотации, означало вождизм).
– Сомнительно, увлечёт ли без'oбразность, неконкретность. Люди, поверьте мне, не для истины строят мир, а для форм.