Чтение онлайн

– Мы, русские, - я прервал, - вне форм живём, и в значительной степени. Нигилизм, пофигизм, мечтательность - наша практика, а другим лишь досуг... Наверное... Да, скорей всего, иноземство прельстит-таки; русь умрёт, смыта тюрками, англосаксами и семитами. Вам шанс - быть за отсталых-де, неразумных и тёмных. Необусловленных. Быть за русских... Что, будете?

Харизматик взял кружку.
– Вновь метафизика. Но занятная: с отрицанием вообще идей. Если б вы из привычных точек смотрели: как, мол, простецки, с крошечных атомов, вышло знание и каких сверхизысканных и пикантных Фрейда, Дали и айфонов достигло, и как щекочет ум, как казнит порок и его разъясняет...

– Брось!
– встал Хвалыня.
– Он дал основы, чтобы развить их. Нет метафизики!
– изрекал он.
– Власть!! Коренная власть! Массы были за скобками - в чём конфликт. А Квашнин разрешил его. Мысль его есть война против мыслей. Каждый вдруг нужен и ангажирован. Что кого выделяло - проклято. Всяк вожак с сих пор. Это любят. Это по-русски, коль Квашнин не ошибся и русь - бессмысленный, ненавидящий смыслы род. Казнь смыслов - вот что нам нужно. Нация - против смыслов скопом и против разума, тигля смыслов. Нищие духом, в точь по Христу. Толковники новой эры - лишь 'да' и 'нет' на всё. Враг - кто мыслит, кто строит смыслы. Здесь пласт исконный, психологический: все равны умом. Дворник горд, потому что вся нация добивается быть как он: пуст разумом, неучёный, двух слов не свяжет. Мысль под запретом - значит, он лучший... Что ж получается? Наш Квашнин с нацъидеей?!
– вскрикнул Хвалыня.
– Ибо идея - чтоб идей не было.

– А где праксис?
– встрял харизматик.

– Цели врождённые, - гнул Хвалыня, - русского охранительно-караульного бдения близ бессмыслия совпадут с государственной, то есть с нашей партийной будущей целью: истина-де в бессмыслии. Метафизика? Но с реальным душком. Страсть в русских, даже недуг - уравнивать, пригнетать умы и отличия. От ума, знаем, горе. Кинь лозунг: ум травить!
– и русь наша. Честь русским качествам! Всех сплотим!.. А вы - практика... Море практики! Переходный этап с обрядами, агитация, поступь русской идеи...

– Хода вещей, - я вставил.
– Нет идей.

– Звучно...
– понял Хвалыня.
– Ход вещей требует... ходу наших вещей близка... убыстрять ход вещей... Риторику с направлением к 'да' и 'нет' возьмём... 'Да' и 'нет', только. Прочее мерзость и диссидентство... Вот власть реально!
– Он вдохновился.
– Как вам вот это: в русском 'да' - бог! А это: в ходе вещей укрепления обороноспособности дать понять, что Россия не нефть хранит и культуру, но - абсолют хранит. Дескать, истину бережём, не общие миру ценности. Бережём, то есть, Бога...

– Вы одурели?
– встрял изумлённый некий соратник.
– Что за бред?!

– Дальше, - сыпал Хвалыня.
– Главный враг - эрудит! Интеллект - к высшей мере! Нация - на санацию разума! Поиск умных, лечение... Я поставлю вопрос перед высшим советом; если поддержите, - он закончил.

– Что ж...
– харизматик тронул очки.
– Допустим... Но ведь русь выросла в христианской традиции с пониманием, что слова - это Бог.

– Цитирую: русский больше, чем всякий, в Бога не верует, - гнул Хвалыня в твидовой кепке.
– Бог, он привычка. В общем, иссяк Бог, и, - я стою на том, - Бог подвох и то нечто, чем иудеи всем миром правят. Наш Христос фейк, подделка... Прочно в нас маковки под крестом! Бог русский - он есть квашнинство. Бог вне понятий, Бог неучительный и тождественный стадной общности. Бог органики, нищих духом - то есть Бог плоти. Бог - как инстинкты, в том постижении, что, стирая ум вместе с ворохом смыслов, знаний и принципов, ладишь истину; что знать вредно, разум напрасен, счастлив невежда. Точно по Фрейду: счастье с культурой антагонисты.

– Блеск!
– снял очки харизматик.

– К нам, - нёс Хвалыня, - толпы повалят сбрасывать умников. Они кто у нас? Знаем!

– Мальчик...
– повёл я.

– Вы, - нёс Хвалыня, - вы не вписались в жизнь? К нам давай - воевать с провокацией жидовства.

– Всё правильно, - я угас вдруг.
– Он жрал меня, жрёт нацию, авраам.

– Мы пьём за вас!
– и Хвалыня подал мне рюмку.

– Нет!
– был гнев Верочки, оказавшейся рядом.

Я оттолкнул её.
– Убирайся!! Я тебя понял! Будь же ты проклят с духом святым твоим!

Всё зазыбилось... Вдруг расширился зал под сводами, чернь столов и бель лиц... Харизматик и пр. исчезли, словно их не было... Я дал Верочке увести себя; было нас только два: я - он... Ряд фонарных столбов... тёк норд... Враг мой вёл меня. Я явил протест остановкой, кажется, близ Садового; кажется - так как я был не здесь.

– Нельзя к ним, Павел Михайлович!

– Жить хочу.

Что-то тёплое ухватило ладонь мою: сын мой... И возвратилась прежняя русскость тысяча девятьсот девяносто девятого по Р. Х.
– того Х., а в реальности Анти-Х., кто шагал близ... Мы подходили к автостоянке; там униформа: 'Пропуск!'... Мутин задёргался, и к нам пять униформ вприпрыжку... Я сделал шаг, напрягся, остановился... Дальше был бой... Сбит Марка... но, может, Мутин?.. Где же тот крепкий с виду водитель, вёзший нас в оперу (а потом вёзший Верочку, чтоб вернуть её эманацией Анти-Х.)?.. Я рухнул, тяжко поднялся... Крик был сигналом, что Марку тащат... Я завалил двоих... но и сам рухнул... Нас с Маркой подняли.

Мною сбитого Мутин тряс вопя: - Тварь! магот!! Кто послал тебя?!

Я проплёлся к авто, где крепкий водитель был крепко связан. Мутин прогнал его, сквернословя (тот зазевался и дал скрутить себя униформам). Нас спасли бардак'oвцы.

– Мы и страну спасём!
– нёс Хвалыня.

Нам рассказали, что нападавшие захватили охранников и в одежде их ждали нас подле въезда автостоянки. Пойманный врал: 'Ограбить... с целью ограбить...'

– Дрянь страна, - села в 'ауди' Леночка.

Марка вынул свой 'Кэмел'. Мы помолчали.

– Вы, Андрей, отвезите их, - попросил он.

Мутин нахохлился.
– Я верну деньги, я прокололся.

– Э! Не глупите. Вы не наймит мне, вы мой напарник. Завтра докажете.

Из машины, где я сидел, я бросил: - Марка, наркотик дай.

– Жди, - он молвил, - вещи получше. Я обещал дары. Но потом. Потерпи пока...
– Он влез в 'ауди' и пахнул кардамоновым запахом.

Мой один глаз слезил.
– Прощай.

Я смотрел, как его габариты плыли к Арбату.

Тронулись мы, но к Пресне. Нам махал метрдотель, треща, что пивная, как компенсацию 'за ужаснейший форс-мажор', в любой из дней гарантирует ужин.

XVIII

Я стал - вне человечества. Стал чужой в миру. Слава, деньги, любовь, власть, титулы, идеалы и ценности - не мои впредь; 'нравственность', 'дух' не значат. Я стал чужой всем. Даже и Нике. Я бы не смог сказать, что люблю её. Для меня она есть - и нет; стала смутной. С Верочкой же напротив: всё в ней отчётливо. Ника ей антитезна... Я влез в карман к таблеткам - и не нашёл их.

– Верочка, - я сказал злясь, сидя близ Мутина, а он вёз нас.
– Что есть, по-вашему, человек? Что? Образ-де бога и божьим словом жив? Духом божьим исполнен?

– Да, - отвечал в ней бог.

– Десять слов! Декалог!!
– разозлился я.
– Вот что есмь человек твой! Стало быть, твое царствие будет, если мы станем слово на слове, каждый в друг друге чтоб видел яствие, сикли, скот и рабов, в лад слову?! Сгинь, тварь! Исчезни! Я не хочу яд смыслов, что против жизни! Вон ступай! У меня от тебя болезни!

– Милый!
– плакала Ника.

– Ну, Андрей, прочь его!
– заклинал я.
– Выкиньте! С нами рядом Антихрист!

Мутин нахохлился над рулём.
– Гнать женщину?.. После всех моих...
– Он, как в Чапово, пропускал слова.
– Не могу. Я вдвойне магот... Завтра... Что-то нас гробит, - вёл он, - глобально! Если вы правы, мы их по принципу домино свалим. Чтоб от толчка... Вы правы: не убивать их...
– Стрелка спидометра доползла до ста... и у 'Сокола' ГАИ поднял жезл, но, признав в псевдо-Верочке пахана мирозданья, стал в стойку смирно.
– Плоть?
– хмыкал Мутин.
– Плоть невиновна. Тот, кто сейчас власть, я его знал. Всё в слове... Да, плоть легко убить, но тогда всё как прежде: плоть дробят, толку мало... Нам нужно дух убить, слово...
– и он полез в карман.
– Вам, вот... рация... Ждите нас на Раз'yмниковской, аптека. Включите кнопку, переговорник; мы с микрофонами. Меж домами там сквер есть... Я дам сигнал, вы ходу, и мы к вам сядем... Друг ваш не будет знать, что мы к вам... Он против. Я не сказал про вас... Но как дух убить, плоть не тронув?