Чтение онлайн

– Феликс, бр'aтина!

Он вздохнул: 'Куррве-Поссанный не звонил тебе? А ты сам ему: номер: пять два три десять, пять ноль-ноль семь... О'кей?
– Шмыгов хекнул.
– Мыллыонэр ты, как Абрамович! Всё, dear, действуй!' - Он оборвал связь.

З'a полночь... Кнорре-П'aсынков жёг мне мозг. Готово? Он продал бр'aтину и я избранный? муки кончились? Лоск, пентхаус, смокинг, Багамы и 'ламборджини'?!.. Я ждал рассвета. Я нестерпимо ждал, сидя в кухне! Кабы не мельк в окне (отраженье), я бы не понял, что Береника вошла, уселась. Но не сейчас с ней... завтра. Всё будет завтра... Впало мне, что имеем мы, лишь отдавши. Знать, Авраам, вождь избранных, чтоб иметь, отдал нечто? Что? Рай, естественно. На кон ставились: безыскусный Исав, об-у-словленный Яковом; богоносный Аврам, убивавший Исака; ловкий Иосиф, ткущий риторику, и Фамарь, сплутовавшая в святость матки Завета. Вижу личины их, ведших в ложь, продававших реальность за словоблудие! Как, прельстясь, мы шатнулись из рая - в рай помчал Моисей, их внук, кн. II, Исход). Рай пластали в понятия по лекалам добра и зла иудейского почерка; получали же деньги, скот и невольников, иудейский стиль жизни, или условный стиль... Вдруг почудилось, что я Верочку жуть люблю и мечтаю, чтоб её взор блаженствовал, как вопьюсь в напомаженный, изрекающий смысл рот! Жажду, вставив ей, целовать очерёдно все её ногти рук и ног яро! также сосцы ей жать после доброго, адекватного Богу дня! О, спёрло дух... Появись, целовал бы ей пятки, и за восторг бы счёл в понимании, что совсем не желаю Нику с равной горячностью! Ибо, истинной, Нике нет нужды, чтоб посредством 'любви', ха-ха, как зовёт слово порево, делать вклад в неё из семантики. Я, упав, обнимал ей колени и трясся в плаче.

– Милый! Не надо!

– Будешь судить, да?

– Мы вне суда, - в ответ. (И я понял, как счастливы обращённые в скот Цирцеей).

– Ника, представь: есть крест, - бормотал я, мысля про Верочку, - а у нас в руках гвозди, чтобы слова распять...

– Милый, милый!

Верочка стёрлась в сладком распятии, сдвинув бёдра...

– Ника, спаси меня; но чтоб не было больно, - вёл я.
– Чтобы не жил... Прошу!

Она слушала, вечно юная, не от мира сего Береника с манией изготавливать и раскладывать по углам ароматные, в пядь, саш'e...

Утром грубо, пошло алело, - так солнце мазало оживляж на фальшь. По деревьям, кабелям тока с крыши на крышу хаживал норд... Я - был. Никуда я не делся. Да и не спасся. Только прибавилась похоть к Верочке, чтоб меня доконать, и столькая, что я грезил детали. Глядя на Нику, думал про Верочку... Я шмыгнул к телефону, чтобы звонить ей... Ей! а не нужному Кнорре-П'aсынкову, как надо. Трубка молчала... Что, отключён?! О, боже! Изнемогаю в алчбе по Верочке!!! Я слетел из квартиры к уличной будке, и, прикусив язык, чтобы похоть задавливать, набирал, вместо Верочки, номер, даденный Шмыговым. Сообщив место встречи, я побродил окрест, усмиряя гон к Верочке, и пошёл домой. Кнорре-П'aсынков ждал в такси взбудораженный, долговязый, в свежей рубашке.

– Здравствуйте!
– сунул длинные пальцы, чтоб я пожал их.
– Искренне! Потому что готово - а ничего от вас и от вашего друга. Я - на работу, но его след простыл. А заказчик серьёзный, шуток не любит.

– Сколько в итоге?

– Павел Михайлович, девятьсот без копеек. Американских. Всё без обмана, всё чёрным налом; вам без налогов! Однофамилец ваш!

Я толкнул дверь подъезда.

В лифте он выдал, явно волнуясь: - Вещь забираем, я им звоню. Встречаемся. Получаете... да и я... Вы в норме?

Я был натянутый, оттого что час близился. Мозг мерцал. Я извне наблюдал себя, словоборного... а хотящего Верочку и её атрибуты. Я решил, что когда получу мзду (за сдачу слови в масках культуры, мысли и этики, идеалов, традиций и сходных ценностей), накуплю психотропов и погружусь в дурман, а потом свершу остальное. Всех обеспечу... также урочище, где взрастает ЦВЕТ ИСТИНЫ из-под словных сугробов. Ибо - весна грядёт!.. Долог был путь от Трубной, где слово в девке гнело меня, до вот этого лифта из ада логоса! Я постиг, что страсть к Верочке (с её крашеным ногтем, фактом притворства, и с её верами мне в соблазн) уничтожит вал долларов! Я добрался до целей правящей библии не пребыть в них, но их низвергнуть.

– Как?
– я похмыкал подле квартиры.

– Блин...
– он отёр лоб.
– Очень волнуюсь. Ведь через максимум пять часов будет жизнь. У меня и у вас.

– По-свойски вы с vita nova !
– вёл я, впустив его и сажая на кухне.
– Но приостыньте. Вам - роль в спектакле, вовсе не жизнь дана. Да и роль-то дрянная. Дух в вас не вольный, не геттингенский, пусть вы и Кнорре... А вы везунчик. Дар мой вам - не проценты от сделки. Я - тот, кто кончит, ха, весь флешмоб из слов. Вы, друг, грезили о рабах и о сиклях?
– но вы окажетесь в протоплазме... Близится счастье! Я есмь Спаситель. Вы именитее, чем разбойники, что распяты с Христом. Те в ложь - а вы в истину. Чуду быть, как мы бр'aтину - знак аврамова мира - сбагрим... О, не вещицу мы с вами сбагрим, но всю историю, первородный грех и условность! Я ваш гид к вечности. Я Спаситель ваш! Страшно?

Он, сглотнув, промокнул на лбу, долговязый, растерянный, полосатым платком.
– Конечно же... Вы спаситель. Я через вас лишь... Вещь войдёт в каталоги; там моё имя... Плюс гонорар, блин...

Ники и сына к радости не было: сын в детсаде, Ника же... я не знаю где. Я налил гостю чай; он выпил, стиснувши чашку в длинных неловких, с грызенным ногтем и тряских пальцах, без удовольствия.

– Обыскать вас?
– барски я хмыкнул.
– Вдруг вы убьёте, как выну бр'aтину?

Он поднялся, с чашкою в пальцах.
– Я не способен... Я и сейчас пью - чудится: вы в инсульт, а я дёру... В мыслях не волен... Да и нет толку: однофамилец ждёт Квашнина. Вас... Вы не докажете, вещь продав, что вы тот Квашнин, а другой, будь не тот, но с реликвией, станет тот. Вот реальность. Я подчиняюсь ей. Вы и сами...
– он вновь уселся, - ей подчинились и продаёте. Вряд ли вам хочется.

– Крайне хочется!
– Я сдержал себя, чтоб не броситься к Верочке, вопия, что люблю её, что приди - исцелую вдрызг... а когда мне отдастся и в ней слова решат, что я пал и готов им покорствовать, я вдруг встану сказав, что плевать хотел.
– О, как хочется!!
– повторил я и махом влез на стул, чтоб, средь хлама на антресолях, взять сумку с бр'aтиной.
– Эта вещь - лакмус лжи!
– изрекал я.
– Сгинет условность. Будет реальность как протоплазма. Вы в ней блаженнее, чем голгофский партнёр Христа! Вы ведь тоже ковали ключ! От 'тойоты' и губ красотки, от велеречий и идеалов, от форм и мыслей - вдруг в гомогенность, где только счастье... Именно! Образ мира пройдёт, жизнь будет!
– вёл я и шарил, глядя на гостя. После напрягся и помогать стал второй рукой, скидывая хлам вниз, под стул... После, вымолвив: - Нет её...
– сел на корточки.

Он вскочил, чтобы рыться в сброшенном хламе, рвать ткань обёрток и целлофаны... Чайник явил себя - медный чайник. 'Где она?.. Нет её?!' - Он, сказав, умчал в комнаты, где искал, не спросясь и отчаянно. Сам я с корточек не вставал. Я понял всё. Я хотел психотропа, чтобы забыться. Он возвратился: галстук помят, весь потный.

– Где она?!
– он слезил.

Я вякнул: - Умысел сделал, чтоб ей не быть. Украли. Либо блатной с Кадольска, либо цирюльник, либо же вы... Нет, Шмыгов... Шмыгов звонил...

– Он скот!!
– голосил гость.
– Всё, мне песец пришёл... Я такого обжулил... Шмыгов где?

– Он? Он в Лондоне.

– Как провёз?

– Может быть, не провёз, здесь продал... Тот Квашнин, ваш заказчик, может быть, с бр'aтиной, - бормотал я.
– Или он продал, но за границей... Шмыгов из Швеции ввозит трейлеры и назад отправляет. Элэктротехныка.

– Будь он проклят!

– Палец в рот не клади, - признал я, - Шмыгову.

Кнорре-П'aсынков топнул.
– Как с протоплазмой быть?! Вы хотели меня в неё, поучали, блин, ерепенились... А вы сами-то... Идиот!!!

Он вышел.

Я ж от Спасителя, Словоборца и Истины пал к небритому и больному потному слизню. Было так тошно, что стало сладко. Додонкихотствовал до войн с логосом - а закончилось, что всё бред и делириум мелкой твари перед сдыханием? Я пополз вон из кухни, так как и встать не мог... Шмыгов спёр её, пока я мотал в Квасовку и летал в царство детства... Как он заботился её спрятать и как корил замок!.. Я не продал ни русскость, ни предрассудки. Я - вновь Квашнин как был, в путах смыслов... Выплыл вдруг егозливый, пакостный ноготь Верочки, я ж не чувствовал похоть. Я выполз в комнату на раскиданный скарб: здесь гость мой цинически рвался к избранным... Неудачники будут, как и счастливцы, необходимо. Кто-то в 'феррари', кто-то красивый, кто-то в пентхаусе - кто-то бомж в грязи...