Чтение онлайн

– Будь уверена.

Деньги ткнулись мне в пальцы.

– Врал, что помочь смогу. Извини меня...
– Я увидел с ней внука. О, сколько мальчиков!

На сидении я пришёл в себя и поехал.

В ночь с межрайонки я сполз на поле в чахлой стерне близ Квасовки и катил вниз, выключив двигатель, в колеях от фар... Мой участок... Странный разъезд в саду я счёл призрачным, сходно сам вдруг прореженный как бы сад... Закваскинский флаг в прожекторе... Что, он здесь? Он ведь раненный?.. Я пробрёл в дом. Вновь были воры и раскидали хлам. Впрочем, мой карабин со мной... И мой мальчик. Думают, нет его? Но он - здесь. Между нами не даль уже, ощущаем друг друга; завтра мы... Как: 'отцовская, - он сказал, - любовь?' Здесь мальчик, также и истина. Если я не устрою им здесь урочища, то всё сгинет... Флаг и разъезд в саду - знак беды...

Утром стали петь птицы. Я посмотрел на пол, где нашёл с сыном стрелку... О, точно век протёк!..

Солнце встало. Первое мая... Я топил печь. Дым выявил, что норд тянет по-прежнему. Заговеев дым видит (как и закваскинцы); кормит скот свой - и видит... Но - мне к Магнатику. Я четырежды загружал дрова, утепляясь. Спрятавши, чт'o Серёня с Виталей, два обалдуя, выкрали б, если б здесь появились, я шатко вышел. С запада, как с востока, квасовский выступ падал в разлог, в каковой я брёл склоном, ставшим бесснежным. Вскоре здесь пал промчит. Я копнул палкой почву, поверху мягкую, глубже твёрдую; льду в ней долго тлеть; я умру вперёд... Не тони я в симфонии из ковров прошлогодней травы, вешних запахов, писка птичек, яркого солнца, голых деревьев, речки и прочего, плюй на вещное, вроде этого, что ещё полверсты идти, спятил бы... Отойдя, обернулся. Вон, сзади Квасовка, мой периметр, по-над поймой меченный домом; выше три лиственницы... И фура, полная блоков? Нижней дорогой, что по-над поймой, груз возить сложно; знать, предпочтён путь верхний. Строится кто? Закваскин? Видел ли он меня много дней назад, когда мы покушались: я, Марка, Мутин? Вдруг я опознан? Вдруг меня схватят?.. Квасовский выступ... Некогда крепостца с него наблюдала за Лохною шлях на Мценск, что тянулся по склону. Днесь шлях сместился далее к югу, став магистралью; прежний стал полем с конским щав'eлем, крашенным кровью яростных сеч... Путь рода: от мужиков сквозь знатность - снова к плебейству... Ишь, Квашнины... Кто, Вяземский патриотику звал 'квасною'? Все по европам - мы ж кочевряжились, патриоты квасные... Паводка не было. По гнилому мосту, сквозь заросли, я шёл к ферме, слушая рёв да взмык. За воротами - бойня. Братья Толян/Колян, в фартуках, убивали бычков с приезжими, обдиравшими туши; рядом Дашуха, их жена, с водкой. Кучею - печень, сердце и лёгкие. Трейлер был под загрузкою. На столбе чах фонарь. Измазанные в кровь братья, пьяные, ушагали к телятнику, мне кивнув.

Магнатик был за столом в избе; купидоний роток меж набрякших щёк ел, а под глазом синяк. Плесканув в кружку водки, он пододвинул мне; рядом был огурец с жарким.

– Мы тут трудимся. День и ночь скотобоина.

– Есть заказ? Покорил Москву? В Рябушинские?

Он похмыкал вместо ответа.

– Помнишь, - изрек я, - ты уговаривал дом продать? А могла быть и дружба.

Он показал свои острые, гнутые вовнутрь зубы.
– Ты же не маленький, Пал Михалыч! Что там за дружба? Ты полста, мне чуть менее и к тому ещё Флавск - Москва. С детства - это вот дружба! Есть дружки, - он признался.
– Но заскорузли. А и не хочется... Есть ли мне в тебе польза? Поговорить лишь. Общих дел нету... Ты, брат, пей водку, больше не свидимся. А ты - дружба... Я её, может, сам помню в детстве. Да, может, детство лишь хорошо, не дружба... Нет, ты молчи о ней. Я в кабак лучше с бабой. Ну, на юг'a ещё. Так, без дружбы.

– Мой лучший друг мёртв.

– Значит, помянем...
– Он выпил водки.

Слышался рёв.

– Не хочет в смерть животина!
– хмыкал Магнатик.
– И, между прочим, я в Москву не дружить был.

– Дом?
– я заметил.

– В яблочко! Я хотел тыщ за пять, а снять двадцать.

– Кто покупал?

– Кто?
– вторил он в смехе.
– Младший Закваскин. Я б ему продал дом дороже. Вот зачем я в Москву был.

– Я не продам.

– Сюда смотри...
– показал мне Магнатик сливу под глазом.
– Это Закваскин. Чтоб я не спорил. И Заговеева...

– Он здоров?

– Кто?

– Младший Закваскин.

– Злобный стал. Заговеева гонит.

– Мой корень глубже. Квасовка - моих предков.

– Нет, брат! Сказали: всё тут Закваскиных. И в газете прописано, что Закваскины тут служили, в барах-боярах. Он и в Тенявино столб воткнул, что село основал Афанасий Закваскин в тыща каком-то. Он нам внушает эти, понятия... А и хрен с ним!
– хмыкнул Магнатик слушая взмыки, что неслись с улицы.
– Я их всех, бычков... Главный стал тут Закваскин. И Зимоходова придавил со мной. По понятиям. Вон, мне глаз подбил, бизнес отнял... Я тут всё продал, - сделал он паузу.
– И тебе конец. Он отель будет строить в вашенской Квасовке для своих всяких немцев.

– Ты бы помог мне: зарегистрировать мой участок.

– Нет, брат. Не выйдет. Он скупил земли... Всё, тебя нету. Есть лишь Закваскин. Он теперь думает за нас всех. Продай дом, так будет лучше...

– Здесь не один дом. Здесь родовое гнездо, - прервал я.
– Это как жизнь предать... Ты понятий не хочешь? Но ты и сам знак. Ладишь свой знак спасти? Я давлю их, все знаки, ибо здесь мальчик и изначальное, - излагал я.
– Нет, не уеду. Я буду биться. Пусть врут, что тщетно, что дважды два есть четыре и, мол, два дня дышать... Но в агонии, может, дело и выйдет. Смерть есть пик лжи, апогей её. А где ложь в апогее - там знаки сякнут, там жизнь стартует... Но ты не слушай, это я так. Я жизнь провёл с этой словью, а понял знаешь что? Некто в библии спорил с логосом, - с дважды два будет столько-то, - и подох, пень. Спорить не надо, а надо кукиш этому логосу! плюнуть логосу в морду! Заумь сильнее идей... Не болеет Закваскин?

– Спрашивал, - усмехнулся Магнатик.
– Спрашивал. Покушались там на него в Москве. Вроде химией, потому и не вышло. Он теперь бешеный ходит, красный. Пикни что - и убьёт.

– Ты б сам его...

– Нет, я добрый.

По возвращении я попал к себе с юга, с нижней дороги, а грохотливая фура - с верхней, что мной накатана и какую Магнатик рыл в снегах мне на тракторе. Фура въехала через сад - мой сад... его не было. Колеи меж пней уводили к горе кирпичей, труб, блоков подле сердитого старика с клюкой и в папахе (кто, помню, спорил, что он мне продал дом на трёх сотках, а не участок). Старый Закваскин... Да: по свидетельству, мне лишь двадцать три сотки; и даже метры у дома могут быть не мои. Почувствовав, что сейчас ложь засыплет их, изначальное и иззябшего мальчика, я пошёл к Заговееву, что стоял близ Закваскина и кричал в своей мятой продранной шапке, в ватнике, в ватных старых штанах и в валенках, с топором в руке. Оппонент, поводя клюкой, наблюдал из-под супленной светлой брови, скрытой папахой. Рядом - качки толпой и Серёня с Виталей в их адидасах.

– Дак, Николашка, ты в огород мой?! Мне унавоживать и пахать вот-вот! И соседу споганил сад! Будь вы разбогатеи, вы уголовные! Тут не ваше! В Флавске я... Есть закон на вас! А трубу ты утаскивай, не то вдарю!
– Он взнёс оружие.
– Ты там будь хоть министр - тут я! У меня тут гектар законный! А ты не смей, я с орденом!.. Дровяные дворяне, тьфу! Основатели... Ну, трубу тягай!!
– Углядев меня, Заговеев воззвал: - Михайлович! Эти ездиют сквозь тебя и строют! Я тут воняю им удобрением, у них будет хотель, я - сматывай... Меня немец стрелял в войну! Также Марья тут!
– Он, бранясь, захромал вдруг к трубам.

– Глот беспорточный!
– бросил Закваскин и заявил мне: - Глянь, сосед, - стройка. Как потеплеет - роем фундамент. Что бузить? Тут масштаб у нас на район, на область. Нам тут отель дай; жить будут немцы. Подь-ка за паспортом, я тебя к Зимоходову, что ты продал мне...

Заговеев стал бить по трубам. Враг всколыхнулся. И мы стояли друг против друга... Странный класс существует в лжи - класс охранников с пистолетами, автоматами, ружьями и ножами, зырящих в 'т'eлеки', мнущих чтиво, давящих жвачку слов о футболе, женщинах, олигархах, о метких выстрелах и работах, где можно сходно быть при оружии, спать, трепаться, жрать и почитывать всё дежурство - но иметь больше денег и больше власти. Это отребье едет на службы и, в электричках либо в метро, позёвывает, чтоб додрёмывать в офисах, в вестибюлях, при въездо-выездах, на складах, в коридорах, на проходных и в будках. Всё у них спит внутри, чтоб в час 'ч' пробудиться и показать себя: дёргают спусковые крючки, бьют битами, кулаками, брызгают с газ-баллончиков, режут... А получив за труд, засыпают. В них нет привязанностей ни к чему, лишь к деньгам, и нет иных страстей - только бить да терзать. Расправа их основной инстинкт. Ради этого они жрут, спят, мнут детективы, холят оружие - только б, стрельнув, явить себя из своей бледной серости.

Их Серёня кружил близ нас, рыхловатый, гнилой. Заговеев повёл топор. Кто-то выхватил пистолет.

– Цыц!
– Старший Закваскин смотрел на нас, будто мы два козла. Я вспомнил, как после маркиного эксцесса он посоветовал нас в 'лесок свезти'.
– Гришка, пьянь!
– назидал он, сдвинув папаху.
– Как ты жрал водку, так балдой сдохнешь.

– Ты, пёс, трубу мне?!
– нёс Заговеев с пьяным лицом.
– Тут Марья! И, пёс, закон есть! Мой тут участок!

Щерясь, Закваскин рыл клюкой землю.
– Экий курлыпа! Как вдруг тут Марья? Кликну милицию, что трубу разбил. Тут труба - как ты весь с твоим мерином стоит! Тут, пьянь, моя земля. Корешок твой всё понял и не бузит, глянь... Слышал, Рожанский? Твой черёд дом продать.

Я молчал.

Придержав клюку локтем, старый Закваскин высморкал ноздри и грозно буркнул: - Мы не обидим, хоть твой дружок пулял. А залупишься - шиш тебе. Землемер придёт мерить, где тут моё, где ваше. Ты, Гришка, тоже... Этот гектар твой - как он под стройкой? Мне коммунизм гнёшь?! Всё твоё - вниз, в лог, на хер! Мне, как страдавшему от партийных и как потомку, кто основали, тут три гектара. Дуй, пьянь, в Мансарово, там пей... Всех с первым мая!
– И он пошёл прочь, видный папахой. Следом юнцы с качками шли в дом Закваскина травяным длинным клином, бывшим границей между дворами... Ветхий шалаш вблизи вдруг напомнил мне архетип.