Чтение онлайн

– Именно!
– вёл я Верочке для 'любви' её.
– Дух у них и любовь, мол, как восторг духа. Мало им, чтобы дух царил, сиречь слово, - надо, чтобы кипел дух, брызгал семантикой! Что в объятиях, в нежном голосе, в ласках?
– слово! словная схема, в кою нас вбить хотят! Было, было такое. В классике... Вот, в 'Обломове' сучка-барышня под себя гребла не желавшего смысл героя, чтоб он по принципам и идеям жил. Мне Обломов - предтеча, тёкший от смыслов, но не сумевший... О, как я завтра жду - чтоб весь дух убить в целом!
– Я хотел битв со словью и повернул на смех: - Вера, Верочка, если можно вас звать так...
– я усмехнулся.
– Любите, как паук жрёт муху? Ан и все любят, всё человечество. Сколько б ни было - любят, хоть и скрывают. Тут аллегория, отчего слово в нас... Чтоб плоть сжирать! Мол, приидите, - я смотрел на неё-него, обернувшись, то есть на Верочку, - а уж я вас сожру!.. Ну? любите паука смо...

– Стойте, - вдруг раздалось.
– Я выйду.

Мутин давил газ.

– Стойте же!
– в слёзы Верочка.

– Фарс! Комедия!
– ржал я.
– Просишь? Ты ведь где хочешь можешь нас стопнуть или исчезнуть, сходно как ты взялась к нам в пивной!

– Милый!
– это мне Ника.
– Что ты наделал?

– Что!!
– я вопил следя, как машина рулит к обочине.
– Ника, кто нас всех полчаса назад бил 'У Курта'?! Он, кто сидит с тобой! Били смыслы, им нам внушённые, драли монстры, лепленные из слов! Мы сожраны. Мы объедки. Он - чтоб дожрать меня и всех вас... И вас, Андрей; а и мальчика моего, и прочих. Он сладил драку и в ней участвовал потерпевшим... О, с него станется! Он две тысячи лет с Голгофы... Но изначальное...

Мутин, стопнувши, чтоб я лбом в стекло, буркнул: 'Зря вы так...' - между тем как Антихрист нырял в кусты. Его не было... Не было вообще.

– Заметили?
– я пытал.
– Кто вышел?

– Верочка.

– Милый!
– Ника сказала.
– Женщина ночью...

– Он-она в небе, - я чуть водил язык.
– Я помочь хотел, - извернулся я.
– Не решалась. Я ей помог... Всё!
– Я замолчал.

Приехав, сына я перенёс в кровать и сел в кресло - думать о Шмыгове; я хотел позвонить ему: как, мол, бр'aтина? как там наш Кнорре-П'aсынков? Но ведь ночь пока... А наутро мне - на Закваскина... Надо... Надо и надо - многие надо, прежде чем победить и сгинуть. Вот и все мысли... Стало быть, их и нет? Сбой в линии? Нет меня в гнусной рабской чреде? Словь мчится - и вдруг затор! вдруг я! И словь давится, налезая на кучу, мочится от расстройства, пукает, ведь когда ещё наведёт мосты, дабы вновь гнать... Я, в целом, спасся, и лишь морфемы ладят вцепиться в прежние блоки. Мне хорошо, 'акей', как сказали б Толян с Коляном. А внутри ноет... Я прилёг к Нике, но не связал нас... Только бы выстоять! Провалив эманации, слово влезло в меня, чтоб мыслил, как ему надо; то есть чтоб нишкнул?.. Я прянул к 'ниве', вытер ей стёкла; выполз к заправке, влил тридцать литров, чтобы хватило даже до Кубы, быстро поехал. Мне на Раз'yмниковскую, дом пять? 'Акей'! Я на разум - с войною, на разум слов, у-словный!

Вот уже Сокол. Арки, пилястры с грубой лепниной и лжефронтоны, псевдобалконы и псевдопортики с псевдопатио, в них развалины клумб под флорой белых акаций, крымских сиреней, яблонь-китаек и красных клёнов... Был район творческим и пришёл ко мне в детстве в книжках Барто А. Здесь ныла Таня, 'выронив мячик'; здесь 'вчера' кошка стала котиться чудом 'сегодня'. Здесь жил Закваскин; здесь и семья его, если есть она. Здесь вдруг я - за иззябшего мальчика и за плоть, чтоб слова убить, каковыми устроен этот Закваскин и его мир... Взяв рацию, я взглянул вдаль. Сразу за аркою, на скамейке, видится плащ, жуть белый. Это мой Марка. 'Всё. Приготовьтесь', - выпалил Мутин с тресками раций. Полз джип к подъезду... дверь дома двинулась... вон Закваскин с шестёркою... Марка встал... Мутин шёл уже в кепке и в тёмной куртке. Сразу шестёрка был заблокирован, как водитель, вздумавший выйти. Марка направил кольт... Взвыло (рацией) от Закваскина: 'Ты, Магот?' - 'Ма...' - сник Мутин и растерялся... И сип Закваскина, вдруг шагнувшего: 'Едем, нах'... Был хлопок, и он рухнул. 'Слышь, у них травма, не огнестрелы!' - понял шестёрка. На белом Марке вспыхнуло красное. 'Вновь, Андрей, вы с 'маготом'? Надо стрелять!' - он звал. Я рванул к нему... Мутин пятился... следом - пули с визгом и треском... Я встал над Маркой... к нам вдруг шестёрка, бритый и крупный... а повалившийся в грязь Закваскин трогал воткнувшийся в него шприц.

Я трясся.

– Ты?.. здесь?.. Но ладно... Дар мой...
– вёл Марка.
– Слово убито, а плоть живая... Ну, мир меняется?

– Марка!
– не слышал я.

– Мир меняется?
– задыхался он, и пятно расплывалось шире и шире по белизне плаща.
– У меня...
– Он, достав из кармана, сунул мне.
– Психотроп н'a... Квас, я в Элизиум...

Наскочивший шестёрка пнул его и орал мне: - Кто ты?!

– Я врач.

– Канай!
– И он выстрелил Марке в лоб.

Тот замер, изо рта кровь... Я встал. Подо мной лежал друг мой, с коим мы с детства, кой любил Нику; избранный, пьющий, ибо шагнул за цель (сикли, скот и рабов).

– Канай, врач!
– крикнул шестёрка.

Я зашагал прочь. Я не прижался к мёртвому другу, не проводил его. Распрямив кулак, где наркотик, я проглотил его и влез в 'ниву', чтобы поехать. Первый дар был наркотик мне; а вторым своим даром Марка смыл с плоти, думал он, слово. Может быть... Вдруг в багажнике - выстрел. И я всё понял... Я по Можайскому миновал посты, не боясь, что задержат. Выбрав просёлок, вырулил к взлобью с видом на впадину. Писк клестов от рябины... Марку кремируют... Лена? съездит в Венецию, встретит N в сраном nebbia... Мне б его на восток свезти, схоронить там на сопке, где мы мечтали... но невозможно... Мутин в багажнике... Трус он не был; слово сыграло с ним (даже трижды: всё надо трижды), и он не справился. И без разницы, что зациклен он лишь 'маготом', а не торжественным 'бог', 'любовь', как весь род людской... Я извлёк труп. Клёст порхнул в небо... Кстати, Закваскин, сидя с попавшим в шею инъектором, ведь в упор смотрел! Меня ищут?.. Нет, прежде с Мутиным... у меня и лопаты нет. Я накрыл тело прелью и укатил в Москву...

День спустя денег не было. Ника вроде работала (я не знал где), Марке звонила и удостаивалась гудков в ответ (я утаивал). Я пил в третий день, пил в девятый... Сын был со мною: пикал на флейте, чаще бездельничал... А и правильно: всё мираж и труд зряшен... Жёлтым звенели в окнах синицы.

– Птиц, пап, скажи как звать?

– Клёст, Антон. Клюв вразнос, а цвет красный, но чернобурые хвост и крылышки; самки с изжелтью. Клё-клё-клё. Клёст, он северный и у нас гостит в марте. Или в апреле... Мне на днях...
– Я умолк, ибо, впало, что, вот как я клеста, так меня видел кто-нибудь в чаще с телом.

– Пап!

– Подорожники, завирушки, разные славки, р'eмизы, пуночки, мухоловки, также дубровники, варакушки; есть и камышевки, бормотушки, есть и сверчки, трясогузки, ржанки и поползни, коноплянки, чечётки; и чечевицы, плиски, зарянки, Тоша, крапивники, свиристели и ласточки.

– Не один вид, а много?.. Пап, для чего так?

– Чтоб отвлекать нас, в формах скрыть тайну.

– Вот, мама сшила!
– сунул он мне саш'e с кардамоновым, то есть с Маркиным главным запахом.

Я - в карман, но наркотик закончился; и мир вновь распух. Вновь болезнь, сирость, бедность... Ника играла - кажется Шумана; после слушала о Чечне... Ишь, слушает... Информация меж тем рядом, на полке, и в пьяной Анечке... Я сел в кухне, чтобы не слушать... Словь, значит, жизнь людей? Я признателен: за отца и за брата, деда и Марку, также за рак мой, также за первенца, Нику, Анечку... и за внука!.. Я рыл в аптечке и покружил в тоске; пару раз нервно выглянул в темноту в окне, где фонарь вис над 'нивой'... Вдруг и за мной следят? Впрочем, я ведь воюю, я на войне; бьюсь словью.

Я прошёл к Нике, сел.

– Не кляни меня, - начал.
– Будь и работа, я не работал бы. Не желаю в статисты. Жизнь ведь не в службе...
– Я передвинулся. Смутно, что я сказать хотел, - столь же смутно, как и сама она с интересом к войне в горах, с ожиданьем 'ребёнка', с тихим безумием и с пошивом саш'e; наконец с локомоцией не Евклида с Евдемом, не Лобачевского, не ещё кого, но - Эдемского. Родилась, в детстве вешалась, сын убит, а муж плох - вот юдоль её, коль не выиграть... Потому нужно выиграть. Я вскричал: - Ника! Знай, что бездельничать - лучше, чем быть по м'oроку! Дескать, дух горит и духовный подъём? Чтоб фальшь творить, то есть слово?!
– Я подскакал к ней вместе со стулом, дабы взять з'a руку.
– Весь их труд креативный выйдет коллапсом! Быть есть не жить, пойми!
– Я упал на колени.
– Если дознаешься, то пойми, Ника: я есть Спаситель, а не Антихрист, кличущий в одурь. Ты - изначальное... О, темны слова! В них нагорщина: дескать, надо, как бог велел... Но мы больше слов! Образ мира проходит и мир иной близ! Как у них: мы по 'образу' и 'подобию' ?!
– прорвало меня.
– Так-то так, но у них - слово истинно, а мы ложь-де... Что, 'образ' лжив стал?! Ника, знай: бог лжив! тот, что 'бе слово'! Надо слова гнать. Кто ты мне? Я един с тобой, как един со мной воздух и почва; их пусть не любишь, но не живёшь без них. Это главное. Но что сделалось? Рай земли и рай воздуха свёрстан к фону для торжества словес. Потому день наступит и канет 'образ'! Ибо я истина. Ибо знай: кого нет в словах, тот есть в истине...
– Я в слезах целовал ей кисть, мысля первенца.
– Он живёт! Но не в слове! Всё, что ты видишь, глядя Чечню в TV, - фальшь и домыслы...

Нам звонили межгородом. Что, Кадольск? Или Леночка, дабы справиться, знаю ли, где супруг её? Или Верочка либо Анечка? Или... Кто ещё? Я иссяк для них. Силы были, но не в их логике, как им нужно. От ожиданий, что, услыхав словь, мне полагалось словью ответить, я впал в прострацию. Я единственно мог своё твердить в фазах, в коих во мне шло ДОННОЕ. Мне бы взвапливать и стонать.

– Всё, смерть словам!
– предложил я, но, как в наитии, подскочил: вдруг Шмыгов?

Это и впрямь был он.

'Dear, - ныл он, - Шмыгов в занятнейшем положении...'

– Феликс!
– вскрикнул я.
– Время цель сразить: сикли, скот и рабов. Чтоб - воля! В бр'aтине, в ней вся словь и идеи, весь гнусный комплекс, и я сражаю их! Я на грани. Весь мир на грани! Феликс, где Кнорре? наш Кнорре-П'aсынков?

'Где?..
– он смолк.
– Dear, слушай! Был Шмыгов клерк в Москве - нынче в Лондоне, каковой ему снился, И вот он в пабе... Как там наш Маркин? Шмыгов привет ему!
– Он хехекнул.
– Я воплотил мечту! Вот сижу, точно денди... Мне бы в Москве быть? Нет, Шмыгов в Лондоне; с ним Калигульчик в расфасоне от Гуччи, но и при галстуке с левым виндзорским, сэр, узлом. Всё прочее - Шмыгов на хрен... Dear мой dear! Я тебя ЖУТЬ люблю, всей душою!.. НО! больше видеться не хочу. Гудбай тебе, и finita amore... Впрочем...
– Он пил что-то.
– И, уточняя, я не обязан...
– Он поикал.
– Чёрт, бизнес... Это лишь бизнес... Палец в рот не клади, сэр... Что мне Россия и Квашнины в ней, иже и дух квасной? И пеньк'a... Много-много пэнькы стародавняя Русь экспортироуала... газ, нефть сейчас... Как смердит 'дым отечества'!.. В душ я, dear, смывать его...'