Чтение онлайн

В длинном зеркале встал старик; вскоре в дверь, не закрыв её, он-я выбрел вон и поплёлся по сдавленным урбанизмами склонам (город сей на семи холмах). Углядев ларёк, где работала Анечка, я бежал, хоть и чувствовал, что напрасно, что не сбегу впредь: некуда. Я лез в зарослях, пёс кусал меня, я молчал, чтоб себя вдруг не выдать. Логос гонял меня. Подбежав к метро с рынком, я вошёл в толпы. Вот, я на рынке. Словь, я готов на торг! За шеренгой мясных рядов был ряд рыбный, где на крючках, в судках, в бочках искрилась рыба. Там была Ника. Шьющая бесконечно саш'e, играющая Баха и ренессансная Ника - рыбница?! Всемогущее Слово каждому дарит участь! Ибо с начал бе Слово, Слово бе Бог! Пожри нас, о, Слово, смыслами! Я Твой раб! Я пыль ног Твоих! Я, недавно вся истина и спасение, - пыль стал. Ника же - рыбница! Заявляю, что, кто бы ни был, из слов не выйдет! Славится Логика, по которой Ты ладишь нас! Да ведёт нас твой Умысел!

Абстиненция и волнение так меня сотрясали, что я бродил-бродил - и помчал домой.

Там - мои вдруг и Анечка, пьяно-шаткая.

Я, пройдя к книжной полке, выхватил библию в чёрной матовой коже и, прислонив к груди, выбрел к ним видом мысли, что мне идея: есть ли бог?
– главная. Я был в хлам разбит и решил спастись христианскими 'не суди', 'прости многажды'. Ника с Анечкой, с ними сын мой, были на кухне.

– В госсти, - прыснула Анечка, - мне зайти, нетт, подумала?.. Тут из садика Ребеника Сегреевна с Тошей... Я ка-ак припомнила!! Обещщяли помоччь нам, Пайи Михайлови, и наврали... Библию уччите? Ой смешной!

– Ка... ка... как вы там?
– заикался я.
– Ка... ка... как ваша мама?

– Сславненько с мамой, и с нашим маленьким. А и с вашим... он ведь не только нашш...
– Она двинулась в туалет, где крикнула.
– Расскажу!

– Мой, наш, ваш... Дети общие!
– искажал я смысл.

– Ччестно?
– Анечка вышла снова на кухню.
– Ой, скокко ссорру! Вы уежжаете? Вы богатенький? Деньхи сделали? Уежжаете? Деньхи вам улуччают жизнь?

Я шагнул к ней, став среди рухляди с антресолей (кою я скинул в поисках бр'aтины), чтоб трёп схватывать и глушить в момент. Она села, тронув свой локон будто у Барби. Я, стоя с библией, трясся. Ника дала ей чай.

– Вкуссьненько, - врала Анечка; а я знал, что враньё как преамбула и сейчас она скажет.

– Верите, Пай Михайлович?
– она брякнула.
– Вот попью...
– она медлила.
– Вот поппью...

– Она пьяная, - бормотал я.
– Анечка, хватит... Может, такси ей?

И я шагнул к столу, где был нож.

– Неттх... Не фиг!! Я... мой Ахмат везётх! Он, конеччно, не мой, он с гор. У него есть жена Фатьма. Я подстилка... Тонкые нравацца, бэлые. Бэлэнький тонэнкий... Пай Михалович, межжу проччим, нас так не любит. Митю он продал.

Я сжал свой щит с крестом.

– Венерика Сегреевна! Пай Михайлович...
– гостья стукнула чашкой.
– Сибочки, напилась я... То скажу, что вы вмиг... Сирагетту!!

– Анечка!

– Вы - в ларёк купить сирагетты... я расскажу пока.

Двинув библией, я схватил нож и крикнул: - Словь продырявлю!! Ты... Замолчи, дрянь!!

Я ждал и трясся. Крест мерк в обложке. Анечка плакала. Я откинул нож. И свалился.

...........................................................................................

Ожил в кровати. Стрелки не двигались. Но раз в окна закат, что ж - вечер? Сын у себя? С ним Ника?.. Вспомнилась Анечка. Мой испуг стал таков, что хотелось на кухню, где всё случилось, чтоб убедиться, что тварь исчезла. Мстительность, грезил я, обернулась в ней жалостью - не ко мне, к Беренике. Ведь и она мать... но ведь мать - пьяная! Я напрягся, глядя на дверь... Уснул... А пришёл в себя от шагов, но странных. Сын с моей Никой так не ходили... Вот ручка дрогнула, дверь подвинулась в ширь лица.

– Кто?

Дверь распахнулась.

– Здрасьте.

– Кто ты, скажи мне.

Вместо ответа в комнату впала дева-нимфетка лет под тринадцать в узеньком свитере, в новых джинсах.

– Кто и зачем ты?

– Я сублимация, - отвечала мне.

Подтянув одеяло, я тихо молвил: - Так... так не может быть. Не могли тебя так назвать.

– Алина.

– Как ты здесь? Кто привёл?

– Кто? Вера.

– Но для чего?

– Вы знаете.
– Подошла и уселась, чтобы дотронуться.
– Вам записка.

– Мне?.. Ну, читай её.

Развернула бумагу детскими пальцами.
– 'Напоследок второй мой дар: Сублимация. Кончи мир. С заграницы ли, с того света. Твой верный Марка'...
– И улыбнулась.
– Он дядя Гоша. Мы с ним ходили в банк и в 'Макдональс'. Он говорил мне...

– Ты здесь давно?..
– Я сдвинулся и, надев халат, вышел. Папки, где тайна, все на рояле. Найдены... Значит, Ника узнала и меня бросила; а сын с нею? Наверное... Я пробрёл к окну. Тополя рядом - в почках, снег же растаял к пущему празднеству. Верещали синицы. И, хоть закат умягчал пейзаж, стылость ветра и плюс пять Цельсия отрезвляли. Сколько же дней прошло?

– Дата?
– бросил я, волочась в постель.
– Май, апрель, март?

– Тридцатое. Ну, апреля.

Май почти... Проболел, значит, долго...

Девочка села, чтобы скользнуть ко мне даром Марки. Я ведь спаситель: истину миру дал, как Аврам, что дал умыслы, в том числе порчу дев познаванием: 'И познал Адам Еву'... Но я есть смерть затей Авраама! Я зачинаю жизнь, уводя из лжи! Ведь я русский с яростным, Л. Толстой сказал, исключительно русским чувством презрения ко всему человеческому, условному. Я постиг, что пускай мир сразил меня, но и сам облез: в нём нет Ники, нет Родиона, нет уже сына, Марки нет... и нет многих. Мир редуцировал, исчезал иссякая. Вдруг мир потёк к чертям?!

Я почувствовал плоть.

– Нет.

– Ладно... Я позвоню тогда? И меня заберут... А телек? Можно включить? Там мультик.
– Девочка встала.

Сумрак сгустился, город стал мрачен. Дрожь сотрясла меня. Не затем ли скудел мир, что я кончался? Я карабином подпёр висок. Застрелюсь... И плоть сгинет; слово же порскнет - хоть в эту девочку... Чёрт с ним. Мне уже незачем, и желаний нет. Проигрался... Только пусть логос в ней (в должной вскоре быть Верочке, коль она мне - Алину волею Марки), пусть этот логос вместо нотаций возится с трупом, ха! 'А учителя жизни кончили'... Про меня как раз... Палец сполз к крючку. Надавить - и ни норда, ни мук, ни слови. Мне будет вакуум, а ему в рыжей Верочке вообще шиш: едет к побитому, чтобы учить того?! Дудки! Тот в архетипах!

Дудки вообще то бишь!

Я откинул ствол. Хрен ему. Чтобы истина сгинула? Чтобы мальчик иззябнул? Мальчик ждёт! С сердцем, бьющим в висках, я выбрел, взяв карабин, влез в 'ниву', тронулся. Я страж правды и должен долг свершить.

XIX

У анечкиного ларька я вылез и подождал, чтоб парочка отошла. Приблизился.

– Денег, Анечка, дай мне... сколько не жалко... Нет и моей семьи. Ты смогла. Разболтала.

– Вы бы ударили в неё... в библию?