ЖАНРЫ

Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)
Шрифт:

<Между 1914 и 1916>

Курган [306]

Копье татар чего бы ни трогало — Бессильно все на землю клонится, Раздевши мирных женщин догола, Летит в Сибирь — Сибири конница. Курганный воин, умирая, Сжимал железный лик Еврея [307] . Вокруг земля, свист суслика, нора и — Курганный день течет скорее. Семья лисиц подъемлет стаю рожиц, Несется конь, похищенный цыганом, Лежит суровый запорожец Часы столетий под курганом.

306

Курган. — Поводом к написанию стихотворения послужил найденный при раскопках в кургане старинный крест.

307

Железный лик Еврея — икона с изображением Христа.

1915

В лесу

Словарь цветов

На эти златистые пижмы Росистые волосы выжми. Воскликнет насмешливо «только?» Серьгою воздушная ольха. Калужниц больше черный холод, Иди, позвал тебя Рогволод. Коснется калужницы дремя, И станет безоблачным время. Ведь мною засушено дремя На память о старых богах. Тогда серебристое племя Бродило на этих лугах. Подъемля медовые хоботы, Ждут ножку богинины чеботы. И белые ель и березы, И смотрят на небо дерезы. В траве притаилась дурника, И знахаря ждет молодика. Чтоб злаком лугов молодиться, Пришла на заре молодица. Род конского черепа кость, К нему наклоняется жость. Любите носить все те имена, Что могут онежиться в Лялю. Деревня сюда созвана, В телеге везет свою кралю. Лялю на лебеде Если заметите, Лучший на небе день Кралей отметите. И крикнет и цокнет весенняя кровь: Ляля на лебеде — Ляля любовь! Что юноши властной толпою Везут на пути к водопою Кралю своего села — Она на цветах весела. Желтые мрачны снопы Праздничной возле толпы. И ежели пивни захлопали И песни вечерней любви, Наверное, стройные тополи Смотрят на праздник в пыли. Под именем новым — Олеги, Вышаты, Добрыни и Глебы, Везут конец дышла телеги, Колосьями спрятанной в хлебы, — Своей голубой королевы. Но и в цветы запрятав низ рук, Та смугла встает как призрак. «Ты священна Смуглороссья», — Ей поют цветов колосья. И пахло кругом мухомором и дремой, И пролит был запах смертельных черемух. Эй! Не будь сурова, не будь сурова, Но будь проста, как вся дуброва.

<1916>

«Усадьба ночью, чингисхань!»

Усадьба ночью, чингисхань [308] ! Шумите, синие березы. Заря ночная, заратустрь [309] ! А небо синее, моцарть [310] ! И, сумрак облака, будь Гойя! Ты ночью, облако, роопсь [311] ! Но смерч улыбок пролетел лишь, Когтями криков хохоча, Тогда я видел палача И озирал ночную смел тишь. И вас я вызвал смелоликих, Вернул утопленниц из рек. Их незабудка громче крика Ночному парусу изрек. Еще плеснула сутки ось, Идет вечерняя громада. Мне снилась девушка-лосось В волнах ночного водопада. Пусть сосны бурей омамаены И тучи движутся — Батыи, Идут слова — молчаний Каины, И эти падают святые. И тяжкой походкой на каменный бал С дружиною шел голубой Газдрубал [312] .

308

Чингисхань — от имени монгольского хана Чингисхана (ок. 1155–1227).

309

Заратустрь — от имени Заратустры, мифического пророка.

310

Моцарть — от имени Моцарта.

311

Роопсь — от имени бельгийского художника Ф. Роопса (Ропса; 1833–1898).

312

Газдрубал — имя нескольких карфагенских полководцев.

<1916>

Смерть в озере

За мною взвод, И по лону вод Идут серые люди — Смелые в простуде. Это кто вырастил серого мамонта грудью, И ветел далеких шумели стволы. Это смерть и дружина идет на полюдье, И за нею хлынули валы. У плотины нет забора, Глухо визгнули ключи. Колесница хлынула Мора, И за нею влажные мечи. Кто по руслу шел, утопая, Погружаясь в тину болота, Тому смерть шепнула: «Пая, Здесь стой, держи ружье и жди кого-то». И, к студеным одеждам привыкнув И застынув мечтами о ней, Слушай. Смерть, пронзительно гикнув, Гонит тройку холодных коней. И, ремнями ударив, торопит, И на козлы гневна вся встает, И заречною конницей топит, Кто на Висле о Доне поет. Чугун льется по телу вдоль ниток, В руках ружья, а около — пушки. Мимо лиц тучи серых улиток, Пестрых рыб и красивых ракушек. И выпи протяжно ухали, Моцарта пропели лягвы, И мертвые, не зная: здесь мокро, сухо ли, Шептали тихо: «Заснул бы, ляг бы!» Но когда затворили гати туземцы, Каждый из них умолк. И диким ужасом исказились лица немцев, У видя страшный русский полк. И на ивовой ветке извилин, Сноп охватывать лапой натужась, Хохотал задумчивый филин, Проливая на зрелище ужас.

<1916>

«Народ поднял верховный жезел…»

Народ поднял верховный жезел, Как государь идет по улицам. Народ восстал, как раньше грезил. Дворец, как цезарь раненый, сутулится. В мой царский плащ окутанный широко, Я падаю по медленным ступеням, Но клич «Свободе не изменим!» Пронесся до Владивостока. Свободы песни — снова вас поют! От песен пороха народ зажегся. В кумир свободы люди перельют Тот поезд бегства, тот, где я отрекся. Крылатый дух вечернего собора Чугунный взгляд косит на пулеметы. Но ярость бранного позора — Ты жрица, рвущая тенета. Что сделал я? Народной крови темных снегирей Я бросил около пылающих знамен, Подругу одевая, как Гирей, В сноп уменьшительных имен. Проклятья дни! Ужасных мук ужасный стон. А здесь — о, ржавчина и цвель! — Мне в каждом зипуне мерещится Дантон, За каждым деревом — Кромвель.

10 марта 1917

ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ [313]

В кабаке

Душно. Накурено. Пестрые звуки Праздно-болтливых гостей С музыкой пошлой безумства и скуки Дико сплелись… Ах, скорей, Только б скорей облегчить эти муки… Жизнь — тоска! Пей… Тусклые лица, сухие, измятые, В волнах табачных горят. Громко смеются тоскою объятые, Весело все говорят. Все об одном, как слепые, заклятые: Жизнь — тоска! Пей… Женщин холодные, пошлые ласки, Скорбь в искаженных чертах, Пьяные слезы, дешевые краски, Правда на лживых устах. Все здесь слилось в вихре огневой пляски. Жизнь — тоска! Пей…

313

Каменский Василий Васильевич (1884–1961) родился в семье смотрителя золотых приисков. Шестнадцати лет стал работать конторщиком в бухгалтерии Пермской железной дороги. Занимался газетной публицистикой. Увлекается театром, едет в Москву, где становится сезонным актером, кочует по России. В 1903 году в Николаеве попадает в труппу В. Э. Мейерхольда, повлиявшего на духовное становление поэта. С 1904 года снова на Урале, работает таксировщиком на товарной станции Нижне-Тагальского металлургического завода. Начинает вести подпольную революционную пропаганду. За организацию забастовки в 1905 году арестован и был заключен в тюрьму.

В. Каменский сближается с Бурлюком и Маяковским, принимает участие в издании футуристических сборников — «Рыкающий Парнас» (1914), «Первый журнал русских футуристов» (1914), «Весеннее контрагентство муз» (1915) и др. В 1914 году выпускает книжечку пятиугольного формата «Танго с коровами».

Избранные стихотворения послеоктябрьского периода творчества В. Каменского см. в томе БВЛ «Советская поэзия» (т. 1).

Стихотворения В. Каменского печатаются по тексту издания: Василий Каменский. Стихотворения и поэмы. М.-Л., «Советский писатель» («Библиотека поэта». Большая серия), 1966.

<1908>

Жить чудесно

Жить чудесно! Подумай: Утром рано с песнями Тебя разбудят птицы — О, не жалей недовиденного сна — И вытащат взглянуть На розовое, солнечное утро. Радуйся! Оно для тебя! Свежими глазами Взгляни на луг, взгляни! Огни! Блестят огни! Как радужно! Легко! Туманом розовым Вздохни. Еще вздохни. Взгляни на кроткие слезинки Детей — цветов. Ты эти слезы назови: Росинки-радостинки! И улыбнись им ясным утренним приветом. Радуйся! Они для тебя. Жить чудесно! Подумай: В жаркий полдень Тебя позовут гостить Лесные тени. На добрые протянутые Чернолапы садись и обними Шершавый ствол, как мать. Пить захочешь — Тут журчеек чурлит — Ты только наклонись. Радуйся! Он для тебя. Жить чудесно! Подумай: Вечерняя тихая ласка, Как любимая сказка, Усадит тебя на крутой бережок. Посмотри, как дружок За дружочком отразились Грусточки в воде. И кивают. Кому? Может быть, бороде, Что трясется в зеленой воде. Тихо-грустно. Только шепчут Нежные тайны свои Шелесточки-листочки. Жить чудесно! Подумай: Теплая ночь развернет Пред тобой сине-темную глубь И зажжет в этой глуби Семицветные звезды. Ты долго смотри на них. Долго смотри. Они поднимут к себе, Как подружку-звезду, Твою вольную душу. Они принесут тебе Желанный сон о возлюбленной. И споют звездным хором: Радуйся! Жизнь для тебя.

1909

Зеленые деды

Все шамкают, шепчутся Дремучие старые совины [314] . Густо сомкнулись. Высокие зеленые стрелы В небо направлены. Точно стариковские брови, Седые ветви нависли И беззубо шепчутся. По-стариковски глухо Поскрипывают, кашляют. И всё ворчат, ворчат На маленьких внучат. А те, еще совсем подростки, Наивно тоже качаются, Легкодумно болтая Тоненькими веточками, Да весело заигрывают С солнечными ленточками, Что ласково струятся Сквозь просветы. Ах, какое им дело До того, что строгие деды По привычке шепчутся, Да всё — беззубые — ворчат. Какое шалунам дело! Им бы только с ветерком Поиграть, покачаться, Только б с солнечными Ласковыми ленточками Понежиться, посмеяться. А деды зелеными головами Только покачивают, Седыми глазами Смотрят на шалунов-внучат. И всё ворчат. Ворчат.

314

Совины — старые ели, на которых гнездятся совы.

1909

Руский звенидень

Звени, Солнце! Копья светлые мечи, лей на Землю жизнедатные лучи. Звени, знойный, краснощекий, ясный-ясный день! Звенидень! Звенидень! Пойте, птицы! Пойте, люди! Пой, Земля! Побегу я на веселые поля. Звени, знойный, черноземный, полный-полный день. Звенидень! Звенидень! Сердце радуйся и пояс развяжись! Эй, душа моя, пошире распахнись! Звени, знойный, кумачовый, яркий-яркий день. Звенидень! Звенидень! Звени, Солнце! Жизнь у каждого одна, лучезарная, бегучая волна. Звени, знойный, разудалый, русский алый день. Звенидень! Звенидень!

<1910>

Чурлю-журль

Звенит и смеется, Солнится, весело льется Дикий лесной журчеек, Своевольный мальчишка: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется. И эхо живое несется Далеко в зеленой тиши Корнистой глуши: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется. Отчего никто не проснется И не побежит со мной Далеко в разгулье: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Смеется и солнится, С гор несет песню, И не видит: лесная лесинка Нивто нагнулась над ним, И не слышит цветинка Песню ответную, Еще зовно зовет: Чурлю-журль, А чурлю-журль!

<1910>

Росстань

Быть хочешь мудрым? Летним утром встань рано-рано (хоть раз да встань), когда тумана седая ткань редеет и розовеет. Тогда ты встань и, не умывшись, иди умыться на росстань. Дойдешь — увидишь там два пути: направо — путь обычный; на нем найти ты можешь умывальник с ключевой водой, а на суку — прямой и гладенькой сучок — висит холщовый утиральник и на бечевке гребешок. Раз приготовлено, так мойся, утрись и причешись, и богу помолись. И будешь человек «приличный» и далеко пойдешь всегда, когда на правый путь свернешь. Помни! Это ведь — не ерунда. А вот налево — путь иной: налево не найдешь ни умывальника, ни утиральника; там надо так: коли свернул ты на левянку, беги во весь свой дух на росную, цветистую полянку. Пляши, кружись и падай. И целуй ее, целуй, как верную, желанную милянку, И опять пляши, кружись! Снова падай! Чище мойся! И не бойся: солнце вытрет сухо мокрое лицо. Только вытряхни из уха муравьиное яйцо. Только выплюнь (а то подавишься) колючую сенинку, а душистую травинку на здоровье съешь. Быть хочешь мудрым? Летним утром встань рано-рано (хоть раз да встань) и, не умывшись, иди умыться на росстань.
Поделиться с друзьями: