«Тому свидетельство языческий сенат, —Сии дела не умирают!»Он раскурил чубук и запахнул халат,А рядом в шахматы играют.Честолюбивый сон он променял на срубВ глухом урочище Сибири,И вычурный чубук у ядовитых губ,Сказавших правду в скорбном мире.Шумели в первый раз германские дубы,Европа плакала в тенетах,Квадриги черные вставали на дыбыНа триумфальных поворотах.Бывало, голубой в стаканах пунш горит.С широким шумом самовараПодруга рейнская тихонько говорит,Вольнолюбивая гитара.«Еще волнуются живые голосаО сладкой вольности гражданства!»Но жертвы не хотят слепые небеса:Вернее труд и постоянство.Все перепуталось, и некому сказать,Что, постепенно холодея,Все перепуталось, и сладко повторять:Россия, Лета, Лорелея.
Золотистого меда струя из бутылки теклаТак тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:«Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,Мы совсем не скучаем», — и через плечо поглядела.Всюду Бахуса службы, как будто на свете одниСторожа и собаки, — идешь — никого не заметишь.Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни,Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь.После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,Как ресницы — на окнах опущены темные шторы.Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.Я оказал: «Виноград, как старинная битва, живет,Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке,В каменистой Тавриде наука Эллады, — и вотЗолотых десятин благородные, ржавые грядки».Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина.Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, —Не Елена, другая — как долго она вышивала?Золотое руно, где же ты, золотое руно?Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
260
«Золотистого меда струя из бутылки текла…». — Стихотворение написано после посещения дачи художника С. Ю. Судейкина в Алуште в августе 1917 г.
Монмартр… Внизу ревет Париж —Коричневато-серый, синий…Уступы каменистых крышСлились в равнины темных линий.То купол зданья, то соборВстает из синего тумана.И в ветре чуется просторВолны соленой океана…Но мне мерещится порой,Как дальних дней воспоминанье,Пустыни вечной и немойНенарушимое молчанье.Раскалена, обнажена,Под небом, выцветшим от зноя,Весь день без мысли и без снаВ полубреду лежит она,И нет движенья, нет покоя…Застывший зной. Устал верблюд.Пески. Извивы желтых линий.Миражи бледные встают —Галлюцинации Пустыни.И в них мерещатся зубцыСтаринных башен. Из туманаГорят цветные изразцыДворцов и храмов Тамерлана.И тени мертвых городовУныло бродят по равнинеНеостывающих песков,Как вечный бред больной Пустыни.Царевна в сказке, — словом властнымСтепь околдованная спит,Храня проклятой жабы видПод взглядом солнца злым и страстным.Но только мертвый зной спадетИ брызнет кровь лучей с заката —Пустыня вспыхнет, оживет,Струями пламени объята.Вся степь горит — и здесь, и там,Полна огня, полна движений,И фиолетовые тениТекут по огненным полям.Да одиноко городищаЧернеют жутко средь степей:Забытых дел, умолкших днейНенарушимые кладбища.И тлеет медленно закат,Усталый конь бодрее скачет,Копыта мерно говорят,Степной джюсан звенит и плачет.Пустыня спит, и мысль растет…И тихо все во всей пустыне:Широкий звездный небосвод,Да аромат степной полыни…
261
Волошин Максимилиан Александрович (Кириенко-Волошин; 1878–1932) родился в Киеве. Детство прошло в Феодосии, юность — в Москве. В 1897 году поступил на юридический факультет Московского университета, откуда исключен в 1900 году за участие в студенческих беспорядках и сослан в Ташкент. В 1901 году поступил в Берлинский университет, затем уезжает в Париж. До 1916 года живет то в Европе, то в Коктебеле в Крыму. Путешествовал в Египет и пешком обошел ряд стран Европы. Занимается литературой и живописью (в основном пейзажем, акварелью). С 1917 года до самой смерти безвыездно жил в Крыму.
В стихах М. Волошин тяготел к натурфилософской лирике, к южному («киммерийскому») пейзажу, к зримости описания картин природы, которую он стремился изобразить через призму истории и культуры.
Стихотворения М. Волошина печатаются по тексту книги: Максимилиан Волошин. Стихотворения. 1900–1910. М., 1910.
Серый шифер. Белый тополь.Пламенеющий залив.В серебристой мгле оливУсеченный холм — Акрополь.Ряд рассеченных ступеней,Портик тяжких Пропилей,И за грудами каменийВ сетке легких синих тенейИскры мраморных аллей.Небо знойно и бездонно —Веет синим огоньком.Как струна, звенит колоннаС ионийским завитком.За извивами Кефиза [263]Заплелись уступы горВ рыже-огненный узор…Луч заката брызнул снизу…Над долиной сноп огней…Рдеет пламенем над ней он —В горне бронзовых лучейЗагорелый Эрехтейон…Ночь взглянула мне в лицо.Черны ветви кипариса.А у ног, свернув кольцо,Спит театр Диониса.
262
Акрополь. — В стихотворении изображен афинский Акрополь, Пропилеи; служившие входом на Акрополь, второй по величине храм — Эрехтейон, театр Диониса, находившийся у подножия Акрополя.
263
Кефиз (Кефис) — река в Аттике, орошает равнину, на которой расположены Афины.
Я люблю усталый шелестСтарых писем, дальних слов…В них есть запах, в них есть прелестьУмирающих цветов.Я люблю узорный почерк —В нем есть шорох трав сухих.Быстрых букв знакомый очеркТихо шепчет грустный стих.Мне так близко обаяньеИх усталой красоты…Это дерева ПознаньяОблетевшие цветы.
264
«Темные восторги любви» (лат.).
265
Старые письма. — Стихотворение посвящено Александре Васильевне Гольштейн (1849–1947) — писательнице, переводчице, другу М. Волошина.
Костер мой догорал на берегу пустыни.Шуршали шелесты струистого стекла.И горькая душа тоскующей полыниВ истомной мгле качалась и текла.В гранитах скал — надломленные крылья.Под бременем холмов — изогнутый хребет.Земли отверженной — застывшие усилья.Уста Праматери, которым слова нет!Дитя ночей призывных и пытливых,Я сам — твои глаза, раскрытые в ночиК сиянью древних звезд, таких же сиротливых,Простерших в темноту зовущие лучи.Я сам — уста твои, безгласные как камень!Я тоже изнемог в оковах немоты.Я свет потухших солнц, я слов застывший пламеньНезрячий и немой, бескрылый, как и ты.О мать-невольница! На грудь твоей пустыниСклоняюсь я в полночной тишине…И горький дым костра, и горький дух полыни,И горечь волн — останутся во мне.
266
Киммерийские сумерки. — Цикл посвящен художнику К. Ф. Богаевскому (1872–1943), члену объединения «Мир искусства», иллюстрировавшему сборник М. Волошина «Стихотворения. 1900–1910». В дореволюционный период творчества писал главным образом пейзажи Восточного Крыма. В 1918 г. в сборнике «Иверни (Избранные стихотворения)» цикл напечатан в измененном виде: с новым названием «Киммерия», была снята часть стихотворений, опубликованы новые. Киммерия — древнее название Восточного Крыма (район Керченского пролива), по имени киммерийцев — древнейшего из известных в науке племен, населявших Северное Причерноморье.
1907
II
«Я иду дорогой скорбной…»
Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!
Коктебель
1907
III
«Темны лики весны…»
Темны лики весны. Замутились влагой долины,Выткали синюю даль прутья сухих тополей.Тонкий снежный хрусталь опрозрачил дальние горы.Влажно тучнеют поля.Свивши тучи в кудель и окутав горные щели,Ветер, рыдая, прядет тонкие нити дождя.Море глухо шумит, развивая древние свиткиВдоль по пустынным пескам.
1907
IV
«Старинным золотом и желчью напитал…»
Старинным золотом и желчью напиталВечерний свет холмы. Зардели красны, бурыКлоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.В огне кустарники, и воды как металл.А груды валунов и глыбы голых скалВ размытых впадинах загадочны и хмуры.В крылатых сумерках — намеки и фигуры…Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.Чей согнутый хребет порос как шерстью чобром?Кто этих мест жилец: чудовище? титан?Здесь душно в тесноте… А там — простор, свобода,Там дышит тяжело усталый ОкеанИ веет запахом гниющих трав и йода.
1907
V
«Здесь был священный лес…»
Здесь был священный лес. Божественный гонецНогой крылатою касался сих прогалин.На месте городов ни камней, ни развалин.По склонам бронзовым ползут стада овец.Безлесны скаты гор. Зубчатый их венецВ зеленых сумерках таинственно печален.Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?Кто знает путь богов — начало и конец?Размытых осыпей, как прежде, звонки щебниИ море древнее, вздымая тяжко гребни,Кипит по отмелям гудящих берегов.И ночи звездные в слезах проходят мимо,И лини темные отвергнутых боговГлядят и требуют, зовут… неотвратимо.
1907
VI
«Равнина вод колышется широко…»
Равнина вод колышется широко,Обведена серебряной каймой.Мутится мыс, зубчатою стенойСтупив на зыбь расплавленного тока.Туманный день раскрыл златое око,И бледный луч, расплесканный волной,Скользят, дробясь над мутной глубиной, —То колос дня от пажитей востока.В волокнах льна златится бледный кругЖемчужных туч, и солнце, как паук,Дрожит в сетях алмазной паутины.Вверх обрати ладони тонких рук —К истоку дня! Стань лилией долины,Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!