Чтение онлайн

Почти все герои причастны к этим „играм“. Родители Нели, подавляющие любое проявление самостоятельности у дочери, „доигрались“ до того, что дочь наделала много глупостей, сбежала из дома в Москву. И хотя добротой своей и непосредственностью, открытостью она и „растопила“ ледяное сердце Кая и его друзей – „мушкетеров“, но продолжает „играть“ на грани жестокости, не думая о других, когда увозит маленькую Лесю в Москву и выдает ее за свою дочь, чтобы испытать на прочность чувство к ней Никиты. „Все играем, играем – наиграться не можем“, – с горечью говорит Маша Земцова после гибели Миши, своего мужа, врача, веселого, любящего и самоотверженного. Подытоживая прожитое рядом с Земцовым время, Маша поняла, что „пробежала мимо счастья“, недодала мужу тепла, отмахиваясь от его чувства, небрежно и раздраженно бросая, что „не обучена играть в эти игры“, то есть любить. „Господи, боже мой, как невнимательно живем мы… И Мишка на прощанье сказал, как неосторожно. Сколько бед сеем… без оглядки“. – говорит она Неле (2, 414). „Брось игры, а то убьешься“, – советует она ей (2, 423). „Играют“ родители Кая, живя за границей для себя, не оглядываясь на сына, успокаивая свою совесть тем, что он (сын) прекрасно обеспечен материально, имеет большую квартиру в Москве, учится в престижном институте (не зная, что он институт бросил). Мать выражает родительские чувства в письмах, отпечатанных на машинке. „Играют“ в большую, дружную трудовую семью в доме Никиты. Почти не видят друг друга, редко встречаясь за семейным столом „по праздникам“, каждый занят собой. А у детей растет обида, и даже ненависть к родственникам. Кай переполнен жалостью к себе. Двадцатилетний художник, он постоянно рисует дождь. Никита так же, как и его родители, живет „бегом“, не оглядываясь, спешит всегда лишь к одной цели: быть первым. Пожинает плоды своих „жестоких игр“ отец Терентия. Пьяница, он свел в могилу жену и фактически лишился сына. Терентий, пожалуй, единственный, кто к жизни относится серьезно, не „играет“, и потому прочнее своих друзей стоит на ногах. Ему не на кого надеяться, он самостоятелен, сам работает. И не он, а отец ждет от него помощи. Квартира Кая, „мушкетерский союз“ необходим всем троим, здесь им „теплее“, они согреваются в своей ностальгии по доброте воспоминаниями о детстве.

В центре пьесы – несомненно, Миша Земцов, вернее его отношение к жизни. Не „играть“, а жить, „весело проживать самые сложные события своей биографии“ – вот суть этого характера, противопоставленного другим персонажам. „Он у нас личность – энтузиаст шестидесятых, – иронизирует Кай. – …Сидит в районе Тюмени на нефти. В тайге медведей лечит“. – „Модные местечки, – вторит Никита. – У меня там двоюродный дядя пропадает. Чем-то кого-то снабжает. С некоторым успехом“ (2, 382). Однако Мишка легко парирует эту иронию, четко ставя „диагноз“ душевному состоянию Кая и его друзей: „слишком драматизируете все“. „Вот ты бунтуешь, из института ушел, а на чьи деньги живешь?“ – обезоруживает он двоюродного брата вопросом в лоб. О живописных упражнениях Кая он не без жестокости замечает: „Мертвое у тебя тут все… Без света, без отблеска дня… не в моде солнечная погода?“ (2, 385). А по поводу бравады Никиты, его бездумного, победного шествия по жизни и нытья, что он при этом никому не нужен, Мишка опять бьет безжалостно: „Понятно. Большой опыт успеха имеешь. А опыта беды не было у тебя?“ (2, 382).„…Тускло вы живете, ребята. Кисловато, в общем“, – резюмирует он. С Мишкой, бывалым человеком, в этот искусственный мир, развивающийся по правилам игры в разочарованность, рефлексию, врывается сама жизнь, трудная, противоречивая, сурово и жестоко испытывающая человека на прочность и потому – яркая и прекрасная: „Но вообще-то у нас жизнь любопытная, – рассказывает он, не хвастаясь подвигами, не поучая. – Тайга вокруг – на поликлинику-то не смахивает. А если с поисковой партией в глушь отправишься, там жизнь вовсе особого рода. По болоту ползешь, как по минному полю: движение неосторожное – и прощай, Мишка! Иной раз один километр за пять часов проползешь – не более. Или речку вброд переходить, когда шуга идет: чуть замешкался – и вмерзнешь в лед. Да… Чего видеть не пришлось! Первое время совсем не мог я в тайге уснуть, особенно если не в палатке приходилось, у костра. Шорохи вокруг, шорохи… Словно обнаженным чувствуешь себя… Неприкрытым, что ли. А затем привык, и нигде уже так крепко не спалось. Развесишь на колышках рубаху над головой – вот тебе и дом! Спишь, и сны видишь, как нигде… А проснешься с первым солнцем, раскроешь глаза – жизнь!“ (2, 384).

В последних пьесах Арбузова с особой силой звучат мотивы, которые заставляют вернуться к самому началу его творчества, – к Тане», с которой началось очень многое в театре Арбузова. И прежде всего тема любви. «Любовь всегда будет просто переполнять все пьесы Арбузова. Если говорят, что Арбузов написал свое новое произведение, никто не сомневается – оно обязательна будет рассказывать о чувстве между мужчиной и женщиной», – пишет в своей книге «Театр Арбузова» критик И. Василинина [54] . Доказательству этого положения в книге посвящена интересно написанная, эмоциональ ная глава «За что?.. Никто никогда этого не знает». Но уже с первой своей пьесы Арбузов утверждает нерасторжимую связь личной судьбы человека с временем, велениями дня, с общественно полезным трудом. Он сурово наказал свою Таню за желание спрятаться от жизни в маленькой, уютной квартирке на Арбате, в личном мире. где «ты да я, да мы с тобой». Муж Тани, Герман, предпочитает «деловую» женщину, геолога Шаманову. Однако приветствуя таким поворотом сюжета эмансипацию советской женщины, Арбузов все-таки смягчил категоричность осуждения Тани, заставив усомниться в жизненном выборе героини, когда она признается Игнатову: «Важно, что я чувствую себя здесь полезной. Остальное не существенно. Только работа может принести человеку истинное счастье. Все прочее – выдумка, ложь». Но ощущается за этой репликой несогласие, самооборона, боязнь повторения той боли, которую пережила Таня. Однако было же счастье любви и – пусть короткое – но счастье материнства! Вот почему на недоверчивое возражение Игнатова («Неужели все?») она спешит ответить «резко» – «да». Авторская позиция здесь и в последующих пьесах однозначна: конечно же, работа – далеко не все. Особенно, если с категоричностью антитезы ставятся на чаши весов любовь и любимое дело. Это опасно. Это граничит с бездуховностью. Вспоминается крик Никиты в «Жестоких играх»: «Беззащитен! Жил в расчете на чудо… Надеялся – кто-то придет, явится, возникнет… и я поделюсь. Никто не явился, незачем! А любимая семья? Ха-ха… Они души во мне не чаяли, если у них было на это свободное время» (2, 409).

Но с особенной тревогой этот мотив звучит в размышлениях о женской судьбе. Крайности, гримасы эмансипации сейчас вызывают общую тревогу. Пользуясь «классификацией», предложенной в произведениях искусства последних лет, «деловая женщина», конечно, нравственно возвышается над «сладкой женщиной», но явно проигрывает перед женщиной «странной» и «летающей», которая вне зависимости от регламентированных благ, комфорта, «золотой кареты» счастья, хочет просто любить и быть любимой. В поздних пьесах Арбузова не принимается «производственный фанатизм» женщины. Так, Маша Земцова («Жестокие игры») осуждается автором за то, что «не умеет дома быть», что она прежде всего геолог, а все остальное у нее потом, что материнство воспринимается как наказание, как плен: «Прыгаю, как дура в клетке… – страдает она. – В конце лета на Тужке вот-вот должны мы были нефтяной пласт пересечь… Так нет: отозвали мою поисковую, – сомнительным объявили участком. А там есть нефть! И это доказать мне надо… Выложить материал… Мне одной! А я с вами тут сижу лялякаюсь» (2, 387). «Ну ты зверь», – вырвется у Мишки в ответ на эту тираду. Маша переживет большое потрясение, прежде чем осознает свою неправоту, трагизм неполноты и обделенности своей жизни. В последних пьесах Арбузова, «Воспоминания», «Победительница» и «Виноватые», – все подчинено «женской» проблеме.

«Воспоминания» – типичная арбузовская пьеса. По словам режиссера-постановщика спектакля на Малой Бронной, А. Эфроса, «привлекательная и раздражающая одновременно, как почти всегда у него. На грани банальности, вычурно… Правда, в этой вычурности есть своя законченность и своя поэзия. К тому же – безусловная душевность». Опять камерная драма с неприхотливым сюжетом «ухода» мужа от жены, но поднимающая извечные проблемы любви и долга. Гимн любви вопреки довольно распространенному в наше время легкому, бездумному взгляду на отношения мужчины и женщины как отголоску «сексуальной революции» на Западе. Вера в любовь как спасение от бездуховности случайных связей. Пьеса о бесценном даре – отдавать себя другим.

Астроном-профессор Владимир Турковский, талантливый ученый, весь погруженный в свое звездное небо, рассеянный чудак, после двадцати лет жизни с Любовью Георгиевной, врачом, спасшей ему жизнь, «собравшей его буквально по частям», он, «ее творение», признается, что полюбил другую и готов к уходу из налаженного комфортабельного мира в комнату в обшей квартире к женщине с двумя детьми, двумя «невоспитанными девочками», лишь бы Люба отпустила его. То есть он готов и остаться, если (по крайней мере, он так говорит) Люба потребует этого. Вся пьеса – по существу о драматической борьбе в душе героини на протяжении нескольких часов ее жизни, которые ей отпущены на раздумья. Тем более сложно разобраться в себе, когда она наталкивается на различное отношение к сложившейся ситуации ее близких. И прежде всего дочери Киры, студентки-социолога. Кира не хочет верить, что поступком отца руководит любовь. «При чем тут любовь? Ведь ее нет в современном мире». «…Наступила славная эпоха НТР, – горько бросает она отцу, – отравливаются воды, вымирают звери, пропадают травы, обезличивается человек, оскудевает лес… И вслед за этим ты поспешно оставляешь нас. Все закономерно. Звенья одной цепи – даже то, что ты изменил нам. Напалм сжигает не только хижины – и любовь, пугаясь, торопливо покидает мир…» (2, 440). «Не забавно ли, – с горечью замечает она, – в жизни никто любить не умеет, не хочет, вернее, а в кино на любовь взглянуть бегут, толпятся у касс. Все-таки экзотика для современного человека» (2, 436). Еще дальше в скептицизме, граничащем с цинизмом, в рассуждениях о любви заходит Денис, двоюродный брат Турковского, 27-летний человек без определенных занятий, озлобленный на весь мир. В разговоре со своей очередной партнершей по «жестоким играм», Асенькой, он бросает: «Любила? Не смеши, Асенька, это уж из области легенд. После Джульетты и Ромео не слыхать что-то. Народ иным занят… Престижный брак? Не банально ли в наш век? Себя ведь и иначе прикончить можно» (2, 445). Однако если молодежь с присушим ей максимализмом не принимает случившееся всерьез, для Любови Георгиевны «уход» мужа – глубокая травма, драма жизни. Вся вторая часть пьесы – трагедия утраченной любви, а с нею – счастья. «Наверное, мне надо было удержать его от этой нищенской, беспризорной жизни, которая его ждет, – говорит она дочери. – Надо было. Но вот что забавно – в этом безрассудном Володином поступке есть нечто возвышающее его в моих глазах. Отчаянно больно – но это так» (2, 453–454).

Пьеса «Воспоминание» – один из вариантов любимой арбузовской темы. «У меня, – говорил драматург, – о чем бы ни шла речь в пьесе, каких бы профессий люди в ней ни действовали, какие бы конфликты рабочего порядка ни возникали, любовь является определителем душевного состояния человека. Мне кажется, что без любви человек в мире живет вхолостую. Любовь может быть несчастливой, но даже несчастная любовь более благо, нежели пустое, мертвое пространство вокруг человека» [55] .

Сила любви помогла преодолеть героине тяжесть утраты, удержаться от ревнивого, а потому и несправедливого сопоставления себя с Женечкой, которая при первом взгляде явно проигрывает. Любе достало мудрости не выяснять, за что Владимир полюбил Женечку. ибо испокон веку известно, что на этот вопрос не существует ответа, который можно было бы «сформулировать» ясно, четко, однозначно. «Нет, нет, я допускаю эту мысль – человек способен любить не один раз в жизни… Ведь если он душевно богат, он может одарить этим и вновь встреченного… Конечно, я могла, могла его заставить не покидать дом… Но ведь он мое творение! Я вернула ему жизнь не для того, чтоб он стал несвободен. Я родила его для счастья, и не мне его разрушать» (2, 478–479). Случайно став свидетелем такого благородства и самоотверженности в любви, «доверенным» страданий Любы, Денис впервые в жизни столкнулся с тем. во что не верил. И это его потрясло, перевернуло все его представления о мире, о жизни. Это потрясение спасает его от неминуемого падения в пропасть, к которому он стремительно шел, совершая по пути много бессмысленно жестокого. «Ты научила меня… Отдавать, – скажет он Любе на прощание, а Кире посоветует: И ты прости отца – ведь он любит. Я не верил в это, думал, все пустяки, сказочки… А он так любит, ты сама видела. Прости ему, девочка» (2. 474).

Константин Гусятников предпочел блистательной красавице Юлии («В этом милом старом доме») близорукую, немножко нелепую, маленькую Нину Бегак. Владимир Турковский уходит от «лучшей женщины на свете» Любы к неприметной Жене, библиотекарше обсерватории, человеку пока «на самых маленьких ролях» («Воспоминания»). Уходит профессор Генрих Антонович («Победительница») от жены к простой «обольстительной», «бестолковой женщине», «растрепе-хохотушке» и счастливо живет с ней в Ленинграде. Все это различные варианты несложившейся личной жизни, которые исследует драматург, чтобы попытаться ответить на вопрос «почему?» И всякий раз писатель утверждает мысль о необходимости оберегать как огромную ценность то, что предназначено женщине от века: быть хранительницей семейного очага и матерью. Самое высшее и сложное искусство – быть женщиной в наш стремительный, «деловой» век, который требует от нее деловитости, и умения быть на уровне быстро бегущей современной жизни, и при этом оставаться слабой, нежной, хрупкой, быть самобытной личностью – и исподволь, ненавязчиво и незаметно приносить себя в жертву интересам дома, семьи, любимого человека.

Пьеса А. Арбузова «Победительница» не случайно имела рабочее название «Таня-82». Ее героиня Майя Алейникова, процветающая деловая женщина, по существу – «Антитаня», так как превыше всего в жизни ставит свое дело и на пути к достижению этой «деловой» цели не останавливается ни перед чем.

По жанру эта пьеса – притча-исповедь женщины, которая, «земную жизнь пройдя до половины», наступательно, победно, достигнув высот карьеры и всеобщего признания своей «чисто мужской хватки», вынуждена признать эту свою жизнь «проигранной». На пути к «вершине» (Майя третий человек в институте, все административные дела, по существу, сосредоточены в ее руках), в погоне за синей птицей она растоптала, предала любовь Кирилла – самое Дорогое, как оказалось впоследствии, в ее жизни. Едва не разбила семью своего учителя Генриха Антоновича, не любя его, а исключительно из желания «подстраховаться», укрепить свои позиции. Из карьеристских соображений отказалась иметь ребенка, то есть совершить «лучший поступок женщины на земле». Она не умеет любить, не умеет дружить, неизменно подчиняя окружающих своей эгоистической воле, не беря в расчет их личность. На преданного ей Игоря Константиновича она смотрела как на очередного воздыхателя. «Примеряя» его к себе, она решает, что он «мужчина в доме… не более»; «Какая нелепица!.. Нет. С Кириллом было не так… Слезы, восторг, отчаяние… Двадцать лет прошло, а все думаю неотступно…» (3, 17).

Воспоминания о Кирилле прерывают диалоги героини с людьми из «нынешнего» ее окружения, в котором она отмечает свой сорокалетний юбилей: Зоей, Игорем Константиновичем, Полиной Сергеевной, Марком. Она виновата перед ними всеми, но перед Кириллом больше всего, и память неотступно казнит ее за давнее предательство. «Я думала, что и не вспомню его никогда, а теперь…» (3, 36). Каждый из персонажей дает ей почувствовать, что «жестокие игры» неизменно отзываются на судьбе «игрока». «Не огорчайтесь, – не без иронии замечает Игорь Константинович на признание Майи в ее неспособности к кулинарии. – Нельзя одерживать победы на всех фронтах сразу» (3, 17). Полина Сергеевна напоминает Майе, что когда-то она действовала жестоко, но в расчете по крайней мере «небеса штурмовать», т. е. из увлечения наукой, а вылилось все в довольство административной властью. Но резче всего бьет по ее честолюбию и нынешней триумфальной победности Марк Шестовский, журналист, с которым она захотела вдруг однажды «отдохнуть» от жизненного марафона, построить «тихую пристань» и чья любовь к Майе была преданной, страстной и молчаливой. Он не может ей простить, что она отказалась родить ребенка только потому, что «Назревали события в институте». «Счастье? – говорит он ей на юбилее. – Что ж, случается. Однажды и нас с тобой оно чуть не посетило… Только спутал карты некий Петренко, с которым ты тогда мужественно боролась… Кстати, это кажется, он нынче сидел с тобой рядышком за праздничным столом и вещал в твою честь заздравные тосты… И как уютно закончилась ныне ваша знаменательная тогда идейная борьба. Мир! Мир во всем мире! Общий вальс! А прошлое забыто. Отошло в небытие… Но нет и счастья, которое было тогда рядом» (3, 45). Марк первый и единственный прямо и недвусмысленно говорит ей о том, в чем она в течение двадцати лет боится признаться себе, в том, что она предала Кирилла: «Как легко и просто ты расправилась с этим мальчиком. Но так и не призналась себе до конца в преступлении. А оно было совершено!» (3, 41). И если Майя где-то, иронизируя над своими победами («все одерживаю победы, все одерживаю…»), все же шадит себя (не пригласила на свой юбилей из всех свидетелей своего пути к триумфу лишь Кирилла), то Марк, произносит ей приговор беспощадно, начисто снимая со слова «победительница» его прямой, неиронический смысл. «Неясно только, к чему ты затеяла этот юбилей. Что хотела доказать? О каких доблестях жизни собиралась поведать? Что ты стала деловита и смекалиста? И что твой женский ум почти не уступает нынче мужскому разуму? И в делах административных нет тебе равных? Какое великое достижение – наконец-то перестать быть женщиной! Вполне в духе славной эпохи эн-тэ-эр» (3, 49).