Чтение онлайн

М., героиня диалога «Стакан воды», называет мужа своего не иначе, как Волк: «Волк есть Волк, он хватает и съедает, санитар, вы это понимаете? Он съест и убьет» (1, 230). Ими прожита длинная многотрудная совместная жизнь, без любви, без элементарного уважения: «У нас хозяйство идет врозь, он себе сам свое хозяйство стирает и покупает, я же работаю, в моих условиях не работать равняется голодной смерти… Так вот, он сам себе подстирывает в раковине, питаться в диетическую столовую ездит на Маяковку, и вот решил улучшить жизнь и сказал, что теперь тут будет приходящая его жена, то же самое и прачка и кухарка, а то он не в силах больше выносить меня… Стали мы жить втроем, как ансамбль „Березка“…» (1,225,228).

Именно в такой атмосфере уместны истины, вроде: «Мужу-псу не показывай себя всю»; «Ничего, все бывает, зато теперь некому будет на старости лет стакан воды мне в морду швырнуть» (2, 227). Ни божества, ни вдохновенья… Алкаш Валера Козлосбродов (из «Трех девушек в голубом») «классически» обобщил такого типа родственные отношения: «Мы особенно не знакомы, но родственники. Так сказать, одного помета… Помет (поднимает кулак), это когда одна свинья зараз опоросится» (2, 147).

Одним словом, в пьесах Л. Петрушевской быт – не фон, а главное действующее лицо, в столкновении с которым персонажи ведут каждодневную борьбу за существование.

Когда читаешь Петрушевскую, часто вспоминаешь Чехова («пошлость пошлого человека», «люди обедают, просто обедают, а между тем…»; «мало действия – …много разговоров…» и т. д.) и осознаешь, что ее пьесы – этап в развитии «социально-бытовой», «психологической», «правды жизни» и других подтипов этой традиционной ветви русской драматургии. И в то же время видишь что-то совсем иное, что В. Гульченко, например, определил как неореализм: «Неореализм – это удивление перед обыденным, трепет перед буднями, извлечение социального смысла из увиденного» [78] . Л. Петрушевская действительно смогла удивиться и заставила «удивляться» других. Конечно же, обращение драматурга к скрупулезному анализу повседневности вызвано тревожной ситуацией, когда эта обыденность ведет к обвальной духовной деградации личности.

У Л. Петрушевской свой четко очерченный круг героев. Не случайно у нее есть рассказ, который так и называется «Свой круг». Из кого же он, этот круг, состоит? Значит, вначале было так: «Серж с Марией, их дочь за стеной, я тут с боку припека, мой муж Коля – верный, преданный друг Сержа; Андрей – стукач, сначала с женой, Анютой, потом с разными другими женщинами, потом с постоянной Надей; с нами всегда была Таня, валькирия метр восемьдесят росту… Тут же была Ленка Марчукайте, девка очень красивая, бюст пятого размера, волосы длинные русые, экспортный вариант, двадцать лет. Ленка вначале вела себя как аферистка, каковой она и была, работая в магазине грампластинок» (3,15–16).

Все они, превратившись из беспечных студентов в младших и старших научных сотрудников разного рода НИИ, продолжают собираться каждую пятницу для поддержания отношений: «Десять ли лет прошло в этих пятницах, пятнадцать ли, прокатились чешские, польские, китайские, румынские или югославские события, прошли какие-то процессы, затем процессы над теми, кто протестовал в связи с результатами первых процессов, затем процессы над теми, кто собирал деньги в пользу семей сидящих в лагерях – все это проскочило мимо. Иногда залетали залетные пташки из других, смежных областей человеческой деятельности…

Однако это было давно и неправда, кончились те дни, кончились все дни понимания, а наступило черт знает что, но каждую пятницу мы регулярно приходим, как намагниченные, в домик на улице Стулиной и пьем всю ночь» (3, 19).

Жизнь в «своем кругу» движется по заданному регламенту. Каждый здесь играет свою роль, к которой уже привык за все годы «общения» и очень боится ее утратить, потому что это означало бы оказаться уже не «наедине со всеми», а «на рандеву» с собой.

Петрушевская исследует в своих произведениях жизнь определенной социальной среды. Это по преимуществу люд городской, с неустойчивой зыбкой жизненной позицией. И спешат они сколотиться в компании, «заключиться в круг», убегая от одиночества. И лишь на первый взгляд кажется, что все эти Паши, Кости, Вали, Эли, Риты, Полины, работающие в разных НИИ, бюро, конторах, автору безразличны, что, «в ее глазах человек – довольно ничтожное создание», как однажды заметил драматург С. Алешин [79] .

Потрясает, например, судьба Ольги в пьесе «Сырая нога, или Встреча друзей»:

Володя. А любопытная девушка Ольга. Кто она?

Сережа. Да это Олька-депрессия. Совсем не человек. Мы ее жалеем, принимаем. Спивается помаленьку, жалко ее. Ничего в душе нет, на все плюет. Придет как человек, разговаривает, а у самой одно только на уме, это видно… Погибает, совсем погибает. А дочка у нее. Тоже погибает (2, 103).

Так, может быть, при всей ничтожности его состава этот круг – «круг спасательный» для многих? Ведь в финале пьесы довольно неприглядные по сути своей Володя, Алеша, Дмитрий берут Ольгу под защиту: «Это наша девочка, отдай. Это моя девочка. Я за нее тебе хобот расшибу…»; «Отпустите женщину, во первых…» (2, 104).

У ранней Петрушевской в одноактной пьесе «Чинзано» (1979) – «встреча друзей»: собрались вместе Паша, Валя, Костя и пьют «Чинзано», купленное в соседнем магазине. Кто они? Указаний на род их занятий в афишке к пьесе нет. Но можно догадаться из диалогов, что это ничем не примечательные инженеры, так называемые ИТР. Слова Паши: «Тамара привыкла, что я получаю рубль пять. Теперь мне тут повысили. Она меня спрашивает: Паша, ты рубль двадцать теперь получаешь?» (2, 117) – и еще несколько незначительных штрихов – единственное свидетельство социальной принадлежности этих людей. Они мало зарабатывают, и так же мало им нужно от жизни.

«Я тоже так, пусть живут как знают. Я пальцем не пошевельну для себя. Никому не желаю мешать жить. Не хочу судиться, разговаривать, чтобы они с машиной вещей отъезжали. Да пропади оно все пропадом. А я проживу. Они не в силах ничего сделать, молча смотрят на мое падение, а я не падаю, живу» (2, 117), – такая незамысловатая философия, и так может сказать о себе не только Константин.

Эти трое еще не старых мужчин ни за что не хотят отвечать, вернее, они не могут позволить себе такую роскошь. Уж очень это обременительно! Да и при всем желании это у них теперь не получится. И они пьют…

Паша. Чем хорошо выпить: все уходит на задний план.

Валя. Зачем уходить от реальности, если реальность такова, что мы просто любим пить, любим это дело, а не из каких-то высших соображений что-то забыть. Зачем все время прикрываться какими-то пышными фразами. Пьем, потому что это прекрасно само по себе – пить! Свой праздник мы оправдывать еще должны. Да кому какое дело, перед кем оправдываться? (2, 114).

Даже смерть матери не может вывести Пашу из этого привычного оцепенения, из сомнамбулического состояния, в котором он пребывает, и тем более она не может ничего затронуть в его приятелях. Похоже, они перестали осознавать, что такое жизнь, что такое смерть. В какой-то момент Паша произносит в панике: «Я ничего не вижу. Последнее время я стал хуже и хуже видеть. Я слепну!» (2, 122). И это не просто физическая утрата зрения, а самоустранение, самоисключение из реального мира. Ничего не нужно этим людям: ни дома, ни семьи, ни детей, а только «на полу два старых пальто да стол с бутылкой. И никто больше не нужен…» (2, 120).

В пьесе «Сырая нога, или Встреча друзей» обычная старая компания, «старые кореша» собираются по поводу четвертой годовщины свадьбы Сережи и Наташи. Хотя праздновать особенно нечего: четыре года (со свекровью за перегородкой), в ругани, взаимном недоверии. Наташа носит на лбу «шрам, шрамик» от Сережи-боксера. Перед приходом гостей виновники торжества – в «предпраздничных хлопотах»:

Сережа. Ты что, два рубля последние у старухи взяла?

Наташа. Я не брала.

Сережа. Кто тебе позволил? В этом доме воровать могу только я! Весь шкаф исцарапала.