Чтение онлайн

Шок – как люди живут! Как бедно, убого, одноклеточно люди живут! – сменялся традиционными для русских саднящими вопросами: почему так происходит? кто виноват? что делать? Душу жгло оттого, что, несмотря ни на что, перед нами были не просто люди, достойные жалости и осуждения, а личности с биографиями, легко прочитывающимися в коротких репликах, понятными слабостями и стремлениями жить лучше, кто как умеет. Чем ничтожнее и мельче оказывались их порывы, тем сильнее хотелось что-то исправить и чем-то помочь» [75] .

Сейчас иные времена, наконец-то беспрепятственно публикуются и ставятся на сцене пьесы Петрушевской, как новые, так и 10-летней давности. Вышли два больших сборника [76] ; издано 5-томное собрание сочинений и однотомник прозы. А на «Боннском биеннале» в 1992 г. цикл одноактных пьес Л. Петрушевской «Темная комната» с большим успехом представлял «новую драму России». Все это позволяет предпринять попытку, не отвлекаясь на недавние дискуссионные страсти, сделать некоторые обобщения о художественном мире писательницы.

Первое, что бросается в глаза в пьесах Л. Петрушевской, это перегруженность бытом. Герои, кажется, ничего не способны замечать вокруг себя, кроме постоянных семейных неурядиц, нехватки денег и поисков способов найти их. Быт сгущен, сконцентрирован до такой степени, что представляется единственной всеобъемлющей реальностью. Он превращен в абсолют, вбирает все возможные проявления человека, все возможные отношения между людьми, люди же мечутся в этом плену, либо отбиваясь от не скончаемых проблем, либо молчаливо и покорно неся их бремя И те и другие следуют сентенции одного из героев Петрушевской, нечаянно изреченной: «Надо жить жизнью…» Какая это жизнь?.. – Слово персонажам:

Полина. У нас мало денег. Папина пенсия, мамина совсем ничего, я младший научный да двое детей… Костя ведь не вносит денег… Костя настаивает, чтобы мы уехали и жили от родителей отдельно. А я их не могу бросить. они старые. Потом, кто будет с детьми. Потом, на какие шиши купить квартиру. Так что все упирается… Стираю дважды в неделю. Мы в прачечную не отдаем, не хотим вариться в общем котле… Магазины ежедневно… Еще пишу диссертацию (2, 127, 131) [77] .

Эля. Ну, а я всегда живу в долг. Играю в черную кассу. Денег нет и не будет, зато есть, что надеть (2, 197).

Татьяна. Магазины, электричка, кастрюли жирные… (2, 197).

Быт – плен, одушевленный властелин, персонифицированный в деталях окружающей героев материальной обстановки. У Петрушевской ошеломляет парадоксальное несоответствие между на званием пьесы («Любовь», «Анданте», «Уроки музыки», «Квартира Коломбины») и приземленностью, обыденностью, бездуховностью, цинизмом, как нормой существования персонажей.

«Три девушки в голубом»… Образ, вынесенный в название пьесы и ассоциирующийся с чем-то чистым, романтически возвышенным (может быть, с чеховскими сестрами Прозоровыми?), звучит иронично по отношению к трем молодым женщинам, связанным отдаленным родством и общим «наследством» – полуразвалившимся дачным домом, вернее, его половиной, где они вдруг одновременно решили провести лето вместе со своими детьми. Предмет обсуждений здесь – протекающая крыша, кому и за чей счет ее чинить. Звания «настоящего мужчины» здесь удостоен разведенный ловелас Николай Иванович, лишь на том основании, что в два дня сумел «возвести» во дворе дома туалет «типа сортира». тем более что другой мужчина в этой пьесе, трижды алиментщик. шофер-пьяница Валера Козлосбродов на такой подвиг не способен («Я испытываю отвращение к физической работе. А от умственной меня тошнит»). Дерутся дети, и «три девушки» постоянно из-за них ссорятся…

Соответствующим образом звучит и «романс о влюбленных» (пьеса под названием «Любовь») в «комнате, тесно обставленной мебелью: во всяком случае повернуться буквально негде, и все действие идет вокруг большого стола» (2, 215).

Среди множества обступающих человека в сфере быта проблем Л. Петрушевская чаще обращается к самым больным, высокого социального накала. Это прежде всего неустроенность быта, теснота, приводящая к ненормальным отношениям поколений в одной семье, к озлобленности и даже ненависти. «В вашей квартире, конечно, тесно трем поколениям» – лейтмотив многих пьес, в частности, «Уроков музыки». С приходом из армии единственного сына Николая, приведшего в смежно-изолированную двухкомнатную квартиру девушку Надю из общежития, в относительно благополучной семье Кузнецовых утрачен мир и покой, «пошло дело».

Бабка. Нам уже все уготовано. Потеснимся, перемрем, детям уступим, смертию смерть поправ. Вы тут, мы там, внуки с дедами, а бабку на погост…

Таисия Петровна… Она ведь из общежития. Она на нашу квартиру намаслилась. Это да. А наш Николай ей ни на что не нужен. А он тянется вообще уйти за ней. Она только моргни. Хичница (2, 14–15).

Бабка (подумав).…у нас проклятые смежные комнаты. Теперь всю дорогу так будет: «Извините, мы не помешаем» – и так далее.

Николай. Почему же это? Почему это так будет?..

Федор Иванович. Надя ко мне в Сызрань приезжала два раза.

Николай. Она моя жена.

Таисия Петровна. Она к тебе два раза приезжала, а отец на тебя всю жизнь положил. Учил тебя, кормил.

Николай. Я своим детям не буду так говорить.

Таисия Петровна. До своих еще дожить надо. И вырастить самим.

Николай. Начинается!.. (2, 16–17).

Старая как мир песня сгущается в художественной атмосфере пьес Петрушевской в дикую какофонию: абсурдную девальвацию родственных чувств.

Во имя «спасения» от неугодного брака мать «подкладывает» сыну соседскую девочку, изгоя в собственной семье. В результате ломаются три молодые судьбы («Уроки музыки»). Брат упекает сестру-близнеца в «дурдом» с диагнозом «шизофрения», а по выходе ее оттуда пишет новое заявление о продлении лечения. А на самом деле, – исповедуется героиня, – «я просто переживала смерть мамы, после больницы тяжело, надо как-то жить… А брат опять вызывает врача, мы ее не можем поднять с постели, она неподъемная, сама себя не оправдывает, кормить я ее не в силах… А брату, видно, понравилось жить одному, опять положил меня в больницу, диагноз уже тот. Клали меня, я кричала криком. Положили в буйное» (1,231).

Деградация чувств отцов и детей в десятках рассказанных Петрушевской историй о дележе имущества, об ожидании смерти близких во имя овладения квадратными метрами, дачами, «Жигулями» и т. д. и т. п. настолько очевидна, устрашающа, что корысть и, скажем, «сыновняя любовь» неотделимы в речевом потоке:

Валя. Она хочет, чтобы я с ними жил, я не отказываю. Но мои родители как же? Они останутся одни на пятидесяти метрах на старость? Интересно, что же это, они на меня всю жизнь работали, а я теперь их брошу? Кто Машину отцу водить будет? (2, 112).

Те же аномалии и в супружеских отношениях:

Паша. Я до двенадцати должен успевать домой, а то Тамара после двенадцати лишает меня супружеских ласк… (2, 113).

Татьяна. Зачем ты мой кошелек взял? Дуралей.

Валера. Ты знаешь, что такое у мужчины долги?

Татьяна. Восемь лет у тебя все долги да алименты. Все дела да случаи.

Валера. Может мужчина получать сто тридцать на руки минус алименты тридцать пять ежемесячно?

Татьяна. Нарожал детей…

Валера. Учти! Когда рождается ребенок, мужчина умирает заново. И так каждый раз. Ни один мужчина не хочет этого (2, 148).