Чтение онлайн

Вот уж поистине абсурд нашей жизни стал для людей некоей обыденностью, принимаемой как должное, порой просто не замечаемое (абсурд в четвертой степени!).

Такого рода пьесы дали повод критику Е. Соколянскому справедливо заключить: „Кажется, единственное, что драматический писатель может передать в нынешних условиях, это определенное безумие момента. То есть ощущение переломного момента истории с торжеством хаоса“ [102] . Свалка („И был день“ А. Дударева), морг („—Sorry“ А. Галина), кладбище („Аскольдова могилка“ А. Железцова), тюрьма („Свидание“ и „Казнь“ Л. Петрушевской), палата психбольницы („Вальпургиева ночь, или Шаги Командора“ Вен. Ерофеева) – места действия, достойные той абсурдной реальности» вокруг нас, о которой говорил Э. Ионеско.

Феномен В. Ерофеева, автора поэмы «Москва-Петушки» (1969) и единственной законченной пьесы «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора» (1985) еще ждет достойного исследования и толкования, несмотря на то, что после публикации у нас поэмы «Москва-Петушки» (1989) он признан классиком русской литературы, а сама поэма оценена как великое произведение, Евангелие нашей эпохи: «Демократизм и элитарность, грубость и утонченность, фарс и трагедия, капустник и мистериальное действо встретились на страницах поэмы, чтобы в ценящую парадоксы эпоху оттенить главный парадокс: всеми фибрами души не терпевший учительства Веничка-таки стал пророком. И когда нас позовут на любой суд, мы будем свидетельствовать о времени, в котором жили, держа руку на „Москве-Петушках“» [103] .

По воспоминаниям близких и друзей, Вен. Ерофеев не проявлял интереса к театру. Однако в конце 80-х начал писать пьесы: «Видно, что-то собиралось…» У него были грандиозные планы написать драматический триптих, о чем оя в 1985 г. сообщил своему другу В. Муравьеву: «Досточтимый Мур! Отдаю на твой суд, с посвящением тебе, первый свой драматический опыт: „Вальпургиева ночь“ (или, если угодно, „Шаги Командора“). Трагедия в пяти актах. Она должна составить вторую часть триптиха „Драй Нехте“.

Первая ночь, Ночь на Ивана Купала: (или проще „Диссиденты“), сделана пока только на одну четверть и обещает быть самой веселой и самой гибельной для всех ее персонажей. Тоже трагедия и тоже в пяти актах. Третью – „Ночь перед Рождеством“ – намерен кончить к началу этой зимы.

Все буаловские каноны во всех трех „Ночах“ будут неукоснительно соблюдены: Эрнсте Нахт – приемный пункт винной посуды; Цвайте Нахт – 31-е отделение психбольницы; Дритте Нахт – православный храм, от паперти до трапезной. И время: вечер – ночь – рассвет…» [104] «Вальпургиева ночь…», несмотря на классические «буаловские» нормы, – ярчайшее произведение современного российского авангарда. В пьесе нет нужды конструировать образ «мира – сумасшедшего дома», как в произведениях других авторов: здесь убитый Веничка из знаменитой поэмы как бы «воскресает» клиентом психиатрической больницы Львом Гуревичем. Многое из «Вальпургиевой ночи», по воспоминаниям Л. Любчиковой, – «это прямой бред, который Ерофеев написал на Канатчиковой. Он был, правда, в так называемом „санаторном“ отделении, но, очевидно, там все-таки лежали такие задвинутые» [105] .

Мы имеем дело в данном случае с «игровым претворением бытового в художественное», окружающего мира в «феномен сознания», где невозможно расчленить воображение и действительный факт. Причем главное «поле битвы» автора, равно как и его главного героя Льва Гуревича, с окружающей действительностью, – это язык. Весь первый акт трагедии построен как словесная дуэль Гуревича с медкомиссией, дуэль, которую он победно выигрывает. Блестящая эрудиция автора, мастерское владение словом, не только в смысловой, но и музыкальной, звуковой его сути, делает монологи Гуревича маленькими литературными шедеврами. Не случайно он парирует один из провокационных вопросов доктора признанием: «Все-все бегут. А зачем бегут? А куда бегут? Мне, например, здесь очень нравится. Если что не нравится, так это запрет на скитальчество… И… неуважение к Слову. А во всем остальном…» [106] .

А о своем общем состоянии он сочиняет поистине целую поэму в прозе: «… Мне трудно сказать… Такое странное чувство… Ни-во-что-не-погруженность… ничем-не-взволнованность… ни-к-кому-не-расположенность… И как будто бы оккупирован; и оккупирован-то по делу, в соответствии с договором о взаимопомощи и тесной дружбе, но все равно оккупирован… и такая… ничем-вроде-бы-не-потревоженность, и ни-на-чем-не-распятость…, ни-из-чего-неизблёванность. Короче, ощущаешь себя внутри благодати – и все-таки совсем не там… ну… как во чреве мачехи…» (13).

Его манера письма отличается сочетанием изощренности высококультурной речи и вызывающей грубости. Трагикомическая атмосфера поэмы «Москва-Петушки», трагедии «Вальпургиева ночь…», фрагментов «Фанни Каплан» («Диссиденты») создается этим окрашенным авторской иронией смешением языковых пластов: поэтического и низменного, серьезного и шутовского. Прием, широко представленный в текстах классического театра абсурда. Ирония рождается и из бесконечных тавтологических повторов и выворачиваний наизнанку одной и той же фразы, как это бывало в маленьких пьесках обэриутов: «А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно». («Москва-Петушки»), «И как тебя занесло в приемщики посуды? Ты с детства лелеял эту мечту – или эту мечту ты начал лелеять после детства, или вообще никогда не лелеял? – Как только начался, лелеял» («Фанни Каплан»). Или виртуозная игра словами: «…как все-таки стремглав мельчает человечество. От блистательной царицы Тамары – до этой вот Тамарочки (медсестра-грубиянка, охальница – М.Г.) От Франсиско Гойи до его соплеменника и тезки генерала Франко. От Гая Юлия Цезаря – к Цезарю Кюи, а от него уже совсем к Цезарю Солодарю. От гуманиста Короленко – до прокурора Крыленко. Да и что Короленко? – если от Иммануила Канта – до „Степного музыканта“. А от Витуса Беринга – к Герману Герингу. А от псалмопевца Давида – к Давиду Тухманову. А от…» («Вальпургиева ночь»).

Язык драматургических произведений В. Ерофеева, ею диалоги часто заставляют вспомнить классиков-абсурдистов, в частости раннего Ионеско. Например, диалог приемщиков посуды Лжедмитрия-1 и Лжедмитрия-II с незримой очередью жаждущих сдать винные бутылки («Фанни Каплан»):

– Каплана сейчас не ищите.

– т. е. он еще не пришел?

– Ну… как сказать… прийти-то он пришел, но его нету.

– Он в мире чистых сущностей. Тсс!

– т. е. пришел и ушел!

– он никуда не уходил. Люди, которые живут в мире чистых сущностей, вообще никуда не уходют.

– Но приходить-то они приходют?

– Случается.

– И часто случается?

– Часто случается.

– Может, и сегодня случится?

– Может, случится и сегодня… [107]

– типичный диалог из «антидрамы»: постоянные повторы отдельных фраз, нарушение причинно-следственных связей, расхождение между словом и действием («прийти-то он пришел, но его нету»), равновероятность и непредсказуемость последующих событий, неясность временного восприятия и т. д.

Тем не менее абсурдистом Вен. Ерофеева назвать нельзя, потому что он расходится с этим искусством в главном: абсурд в самых различных формах отрицает значимость человеческой жизни – а Ерофеев любит человека, даже ко всему несовершенному и ущербному он требовал относиться «с первой любовью и последней нежностью» [108] . Только любовь способна победить абсурд и дать силы человеку выжить в мире лжи, несправедливости, несвободы. Любовь к «придуркам», сопалатникам в психбольнице рождает благородную задумку Льва Гуревича:

«Альтернативный» карнавал задуман в пику первомайской пьянке медперсонала: «сегодня же ночь с тридцатого апреля на первое мая. Ночь Вальпургии, сестры святого Ведекинда. А эта ночь, с конца восьмого века начиная, всегда знаменовалась чем-нибудь устрашающим и чудодейственным. И с участием Сатаны. Не знаю, состоится ли сегодня шабаш, но что-нибудь да состоится!..» (41). Гуревич, «переполненный скорбью за русский народ» будучи на свободе, хочет здесь, хотя бы «в пределах третьей палаты», возвысить придурков над теми, кто их таковыми считает, над садистами-докторами, медбратьями-«мордоворотами», медсестрами-хулиганками: «Ну, что же… Мы – подкидыши, и пока еще не найденыши. Но их окружают сплетни, а нас легенды. Мы – игровые, они документальные. Они – дельные, а мы – беспредельные. Они – бывалый народ. Мы – народ небывалый. Они лающие, мы – пылающие…» (62). По трагической случайности праздник завершился смертью, а ведь умысел был высок: «разобщенных сблизить, злобствующих – умиротворить… Приобщить их к маленькой радости… внести рассвет в сумерки этих душ, зарешеченных здесь до конца дней» (71).