Чтение онлайн

Слава. Не Колю. Колли она любимого потеряла. Собаку. Породу.

Юра. Колю она потеряла. Фотография чья висит?

Слава. Фотопортрет Хемингуэя… (2, 204).

В каждой языковой находке ощущается радость открытия, чувство восторга автора перед неожиданностями разговорной речи: «О наш великий и могучий, правдивый и свободный разговорный, он мелет что попало, но никогда не лжет. И никогда он, этот язык не грязен. Ругается он, вокс попули, жутко, матерно, оптимизма ни на грош, все подвергает сомнению, Себе не верит. Себя не терпит…» (4, 237).

Л. Петрушевская не оставляет без внимания и фонетические особенности речи своих персонажей (в ремарках уточняется постановка ударений, даются специальные замечания по поводу произношения отдельных звуков и слов), это вносит дополнительные штрихи в характеристику героев. В «Трех девушках в голубом» эти ремарки сопровождают речь Валеры, Татьяны и Николая Ивановича: так, Валера говорит «поняла» с ударением на «о» («поняла»), точно так же, как и «наверное» («наверное»): Валера. Вы Ирин муж? («Ирин» он произносит как «Ирын»). Татьяна. Вообще в крыше столько дыр! («Вообще» она произносит как «воще»); «Вообще кошмар, за одну зиму осталось одно решето»; «Сейчас». («Сейчас» она произносит как «щас»); «Так это же с будующего года» (Хихикает. Слово «будующего» Татьяна произносит с ударением на «ю»). Николай Иванович. «Консервы» произносит как «консэрвы»; «консервантов» как «консэрвантов»; он произносит «плэд» и т. д.

В неправильном и неожиданном языке героев штампы газетной речи, бытовые клише, жаргонные словечки, профессиональные термины живут в нерасчленимом единстве, как бы не ведая бывшего «социального происхождения». Именно так сконструированы монологи «старшей научной сестры» Светланы из «Трех девушек в голубом», произносимые очень солидно, как сказано в ремарке.

«Я все выяснила, – говорит она. – Ваш Павлик, оказывается, укусил Максима в плечо! Это же инфицированная рана! Рваная инфекция! Полость рта! Это самое грязное место у человека! Я вашего Павлика доведу вплоть до колонии» (2,157).

Так же «веско» и «значительно» произносит свои сумбурные наставления Валя в «Чинзано»:

Валя. Нет, старик, я тобой недоволен. Недоволен. С тобой происходит, я тебе не говорю, потому что ты и сам мне это неоднократно говорил, что ты падаешь все ниже и ниже.

(Костя обнимает Валю.)

Ну, не ожидал, нет.

(Костя целует Валю.)

Отвал! (2, 108).

Речь характеризует героев, их состояние, поступки, ситуации, в которых они находятся. Речь выражает и социальную принадлежность персонажей, и уровень их общей культуры, род занятий, круг интересов.

Так, например, шофер-пьяница Валера («Три девушки в голубом») изъясняется с помощью стандартного для его среды языкового набора: «Само собой»; «По рупчику»; «Хорошо зашибают»; «…Грудной эликсир. Зачем? Сироп сахарный. Хрен с ним. Так… (нюхает). Дрянь какая-то. Ничем не воняет. Сюрприз моей бабушки. Эх, понеслась! (Выливает из горлышка в рот) (2, 156).

Порой его тянет „пофилософствовать“: „Если бывает двух родов: если не выпить, то прокиснет…“; „Что было, того не вернется. Закон джунглей…“; „Ира, ты гордая, пойми об этом…“; „Жизнь – это схватка над морем…“ и так далее.

Валера – человек никчемный, пьянчужка, и хотя трижды „алиментщик“ – в общении беззлобный. Он смешон, особенно когда „становится в позу“.

А вот языковой портрет другого героя „Трех девушек в голубом“, „русского человека на рандеву“, обладателя „партбилета со взносами“ и „паспорта с разводом“ Николая Ивановича, деятеля из Госплана, остро сатиричен. Полное ничтожество в моральном плане, он преисполнен „титанического самоуважения“. Умственная ограниченность не позволяет ему вырваться из плена канцеляризмов, поучительной, наставительной манеры общения:

„Теща мне буквально выговор устроила, что я вам отдал экземпляр…“; „Алена у меня отдыхает в данный конкретный момент в Коктебеле с матерью…“; „Теща все мне указания спускает“; „Верните „Неделю“ любым путем!..“; „Теперь я вас держу в поле зрения…“; „Я попробую вам к вечеру найти подобную продукцию. Где-то валялся велосипед такой конструкции моей дочуры…“; „Пусть эта бабушка напишет заявление на протягивание нитки водовода вплоть до ее домовладения…“ и т. д.

Иногда Николай Иванович позволяет себе пошутить, как ему кажется, очень удачно и тонко. Еще бы, он создает „неподражаемые каламбуры“: „Моя теша терпимая. Все терпит…“; Она у меня вне подозрений. Ничего не подозревает».

За внешней оболочкой страстного влюбленного скрывается негодяй, пошляк, не способный на человеческое чувство, живущий одними животными инстинктами и руководствующийся нормами ханжеской морали. Отсюда его склонность ко всякого рода нравоучительным сентенциям: «Дети всегда болеют, нельзя ослаблять сопротивляемость ребенка, нельзя трястись! Надо жить жизнью…»; «Твоего Павлика будет любить его девочка со временем. А ты должна любить мужчину! Мужчина – вот должно быть твое хобби!..»; «Конечно, тебе пора кончать с этим положением. На такси всегда должно хватать. Если пока нет своего транспорта, надо глядеть шире и выше! Дальше своего носа! Слушай, давай я тобой займусь. Давай-ка я заберу тебя к нам в систему», – великодушно предлагает он своей «возлюбленной» (1, 184). Но поскольку Ира не смогла соблюсти правила предложенной ей игры и посягнула на самое дорогое в жизни Николая Ивановича, на его «душевный комфорт», он, недавно говоривший с приторной нежностью: «Я так соскучился за вами. Моя ночная бабочка-птица!», дает ей грубую отповедь, не стесняясь в выражениях:

Николай Иванович. Вы пошлячка! И вы потеряли себя. Вы посмотрите на себя, кто вы такая. Стыдно сказать.

Ира. Когда человек любит, это не позор, Николай Иванович.

Николай Иванович. Позор, позор просто! Ты – кончай с этими преследованиями меня тобой (2, 193).

Диалог у Петрушевской не всегда строится по принципу «вопрос-ответ». Между высказываниями героев порой нет не только логической связи, их даже не объединяет общий эмоциональный контекст. Так, например, в первом действии «Трех девушек в голубом» разговаривают Ира и Федоровна, но они почти не слышат друг друга:

Ира. У Павлика тридцать девять, а они под окном как кони бегают, Антон с Максимом.

Федоровна. Там же бальзам посажен, под окнами. Я им скажу! Чистотел посажен (2, 143).

Каждый думает только о своем, занят только собой. Это наглядное проявление одиночества, более страшного, чем просто жизнь в одиночку. Одиночества, вызванного глухой стеной непонимания и невнимания друг к другу, которой окружили себя герои. Перешагнуть эту стену должен читатель, и помочь ему может смех автора. Так, например, происходит в «Квартире Коломбины», где Петрушевская с юмором демонстрирует «ассоциативное мышление» хозяйки:

Пьеро. (Садится). Господи, какое же это все-таки волшебство – театр! (Ест). Или вот, например, возьмите балет. Или возьмите пантомиму.

Коломбина. Вот и я ему сказала: возьмите гречневой крупы! А он взял, закатился в кулинарию, взял гречневой каши, взял вареной капусты! И рад. Как будто мы на гастролях! И простоял два часа в очереди, как дурак!

Пьеро. Что?

Коломбина. Ведь эти вареные тряпки в три раза дороже. То же самое можно прекрасно изготовить дома из природного сырья (2, 24S).