Рыцарь-ворон
Шрифт:
Но, спускаясь по ступенькам, она, как всегда, не удержалась и бросила взгляд на окна башни напротив; они до сих пор были завешаны черным. То были окна спальни ее покойного свекра. И, как всегда, невыносимые угрызения совести охватили ее.
«Вы там, где вам открыты все дела и мысли оставшихся в этом мире... Вместе с вашим сыном... И вам обоим должно быть известно, что я не хотела обманывать вас, сэр Вильям... Что сделала то, что сделала, не из корысти и не по злому умыслу. А от безысходности, страха и отчаяния... Простите ли вы меня? Вы знаете, что я ежедневно молю вас о прощении. Смогу ли я выпросить его у вас, сумею ли вызвать хоть немного сострадания к себе и к моему бедному Дику?» - И, тоже как всегда, - эта вечная мысль: «Не за мой ли тяжкий грех страдает мой сын? Но он невинное дитя! Пусть я одна мучаюсь, пусть божье наказание обрушится на меня; но не на него!"
Слезы выступили на глазах Эдель. Слишком многое навалилось на нее сегодня: письмо короля; Лайонел и невозможность противостоять ему; очередная драка Дикки с мальчишками... И - ужас перед приближающимся решением своей участи. Повторное замужество... Ее выдадут за норманна... Боже, как вынести все это??
Эдель быстро стерла соленые капли с ресниц рукавом и, прикусив до боли губы, поспешила вниз. Она не должна показываться перед челядью в слезах. Она обязана не терять лицо; обязана, несмотря ни на что, держаться со спокойным достоинством, подобающим леди Эштон, баронессе, хозяйке замка Карлайл!
...Один и тот же кошмар. Она лежит на спине, и ее волокут за волосы по каменным плитам. Она кричит от боли и быстро перебирает ногами, стараясь хоть немного поспеть за своими мучителями и облегчить страдания. Кажется, сейчас волосы с треском оторвутся от черепа... Боже милостивый, как больно... и как страшно!!
Всполохи пламени, дым, чад. Крики людей: одни стонут, выкрикивают проклятья, хрипят, другие торжествующе вопят. Ржание лошадей... Треск выламываемых дверей... Тяжелый топот ног - везде, всюду... Лязг лат и оружия...
Замок взят и отдан на разграбление победителям. Последних защитников павшей твердыни приканчивают во дворе. Хруст костей, чавканье врезающейся в беззащитную плоть стали... Стенания, мольбы о пощаде и - чужая, непривычная и, оттого еще более страшная, речь. И - жуткие по контрасту с криками убиваемых - взрывы пьяного хохота, визг насилуемых женщин...
Норманны!..
Она не успела убежать. Утром голубь принес записку от Родерика: я еду к тебе, со мной много людей, я буду охранять тебя, жди меня. Это письмо заставило ее забыть о надвигающихся врагах: Родерик едет, он, конечно, не позволит ни одному норманнскому псу даже близко подойти к замку!
Но Родерик не приехал. Не успел. Норманны нагрянули раньше, чем их ждали. И их было больше, гораздо больше, чем думали защитники замка...
Грязное платье кухарки из грубого полотна и передник с большим карманом, - вот вся ее одежда. В кармане - отцовский кинжал, единственное оружие. Но бесполезно пускать клинок в ход, когда тебя тащат за волосы, да еще двое здоровенных воинов в полном вооружении. Она ничего не может сделать. Она понимает, какая участь ее ожидает, и то кричит, то подвывает в отчаянии и ужасе. Родерик! Где ты? Почему ты не приехал, не спас замок и всех нас, как обещал?..
Тяжелая дубовая, обитая кованым железом, дверь отворяется, и ее втаскивают в комнату, которая ей очень хорошо знакома. Именно сюда, в эту опочивальню, она и стремилась проникнуть, - ибо здесь, под шкурой медведя, расстеленной на полу у узкой оконной бойницы, находится люк. А под люком - лестница, спускающаяся к подземному ходу, ведущему из замка в лес...
Она не была здесь очень давно, три года; но здесь ничего не изменилось: огромная кровать темного дуба в глубоком алькове; вытканные красивыми рисунками, которые она так любила разглядывать в детстве, ковры на стенах; большая жаровня на треноге у изголовья постели.
Эта жаровня и сейчас полна еще тлеющих углей; все осталось прежним... за исключением одного: того, кто сидит на кровати. Это мужчина. Он полуобнажен. Голова его в густой тени, она обвязана, кажется, какой-то тряпицей. Лицо будто сплошь заросло густой темной бородой. Его тень падает на стену, и оттого он кажется еще огромнее и страшнее.
Впрочем, пленнице и не дают разглядеть его. Она успевает заметить лишь, когда ее швыряют на выстланный тростником пол посреди комнаты, что на сундуке в изножье кровати сложены снятые латы и шлем, и на них выгравирован летящий ворон...
2. Разговор с королевой
– Ах, мадам Карлайл, мы так счастливы вашему приезду в Лондон! Мы не перестанем повторять вам: вы оживили двор и скрасили наш досуг. Мы безмерно благодарны вам за это.
– Что вы, ваше величество...
– Вы так прелестно краснеете, дорогая. Право, только ради того, чтоб увидеть румянец на ваших нежных щечках, мы готовы вновь и вновь говорить вам, как мы вам рады и благодарны за то, что вы так скоро откликнулись на наше приглашение.
– Ваше величество, прошу вас...
Несмотря на то, что все пять дней, что Эдель провела в Лондоне, при королевском дворе, ее осыпали комплиментами, она по-прежнему смущалась и краснела. Королева благоволила к ней необыкновенно, и все придворные дамы хором повторяли за своей юной государыней, - которой только что минуло шестнадцать, - как они рады приезду мадам Карлайл.
Но сегодня ее величество была что-то чересчур добра и мила, и Эдель, хотя и хотела верить в искренность королевы, не могла избавиться от мысли, что это неспроста. И, когда та отослала своих дам, пожелав остаться с баронессой Карлайл наедине, сердце Эдель отчаянно забилось.
– Давайте побеседуем по душам, дорогая, - сказала королева. Она, как и почти все при дворе, говорила по-французски; и ее гостье, волей-неволей, приходилось изъясняться на этом же, столь ненавистном языке, который она, однако, благодаря своей старой няньке-кормилице, прекрасно знала.
– Итак, - начала королева, садясь сама, усаживая Эдель напротив себя и доверительно беря ее руки в свои, - вы, конечно, догадались уже, милая баронесса, что его величество вызвал вас в столицу неспроста. Король - и я поддерживаю его полностью, - желает выдать вас замуж. Вы вдовствуете уже достаточно, мадам, и вам давно пора сменить этот безобразный черный чепец, так не идущий вашему чистому, прелестному лицу, на головной убор невесты.
– О, ваше величество, я вовсе не думала... о повторном замужестве, - пролепетала Эдель.
– Поверьте, я...
– Я все понимаю, дорогая баронесса, - улыбнулась королева.
– Как дрожат ваши тонкие пальчики! Да, замужество - это так волнительно, не правда ли? Особенно, если столь храбрые и достойные рыцари претендуют на ваше руку и сердце! Ведь вы, милая моя мадам Карлайл, счастливица. Немногие дамы вашего возраста могут похвастаться тем, что целых пять доблестных воинов желают сделать их своей женой... Но вы качаете головой? Вы словно не рады? Откройте мне свое сердце, мадам; мы же женщины и, конечно, поймем друг друга... Быть может, вы любите кого-то?